– Ага, конечно, – подруга с сомнением осмотрела меня со всех сторон. – Ты сейчас бледная, как бумага. И глаза пустые.
Я махнула рукой и улыбнулась. Улыбка получилась кривой и вымученной. Аня вздохнула и, вновь взяв меня под руку, повела вперед.
Когда мы прошли с десяток метров, откуда-то издалека стали слышны звуки музыки – судя по всему, народные гуляния на площади были в самом разгаре.
В виске снова застучали молоточки – пока еще тихо и нерешительно.
– Анюта, – я замедлила шаг. – Давай немного пройдемся по улице? Мне нужно несколько минут, чтобы прийти в себя.
– Тогда идем в сквер. Он как раз по пути.
Мы прошли мимо высоких домов и свернули на широкую дорожку, покрытую россыпью мелких луж.
Сквер состоял из двух коротеньких аллей с какими-то невысокими, по-мартовски голыми кустами, облезлыми скамейками и изумрудно-зелеными топиариями из искусственного газона, изображающих лесных зверей. У одного из них (кажется, это была рысь) на раскладном стуле сидел темноволосый мужчина лет сорока пяти. У него была аккуратная бородка, большие серые глаза, старая куртка, явно недавно стиранная, однако хранившая на себе следы краски, и смешная синяя шапка. Рядом с ним располагался небольшой мольберт и коробка с разномастными карандашами. К мольберту был прикреплен лист бумаги с надписью, сделанной от руки: «Портрет 200 рублей, групповой портрет 300 рублей».
Аня, увидев мужчину, почему-то обрадовалась.
– Викуля, пойдем к нему, – восторженно зашептала она. – Это местный художник. Знаешь, какой талантливый? Безмерно! Пусть он нарисует твой портрет. А пока будет работать, ты как раз отдохнешь.
– Цены у него какие-то слишком лояльные, – заметила я. – Обычно уличные творцы просят за свое искусство больше.
– Наш художник рисует для души, – улыбнулась подруга. – Для заработка у него есть другая работа.
– Ты с ним знакома?
– Вроде того. Не лично, конечно, а так, заочно, как и остальные горожане. Я даже имени его не знаю.
– Имя можно спросить.
– Он его не скажет.
– Почему?
– Потому что он немой.
– О!..
– Ага. Говорят, раньше этот дяденька разговаривал, как и все мы, а потом с ним что-то случилось. То ли инфекцию какую-то подхватил, то ли гадости какой-то напился, а только разговаривать он теперь не может. Слышит хорошо, но молчит, как рыба.
– Кем же он работает?
– Понятное дело – художником. Рисует декорации для городского театра. А по выходным и праздникам приходит в этот скверик. Народу здесь обычно много, потенциальных клиентов пруд пруди. К нему очереди выстраиваются, представляешь? Он такие классные шаржи рисует – закачаешься. И непременно с какой-нибудь изюминкой.
– Это с какой же?
– Например, меня изобразил с большими портняжными ножницами и куском ткани. Я тогда как раз находилась в раздумьях: открывать свое ателье или годик-два повременить? Сомнений было много, а страхов еще больше. А как увидела свой портрет с ножницами, сразу поняла – незачем больше ждать, надо делать, а не разговаривать. Уже год в ателье работаю, нарадоваться не могу.
– Он знал, что ты швея?
– Что ты, мы же с ним не знакомы. Дяденька просто угадал. Он вообще мастак всякое такое угадывать. Светку помнишь? Которая через стенку от меня живет? Он ее нарисовал с младенцем на руках, а на следующий день она узнала, что беременна.
– С ума сойти.
– Вот и я о том же, – Аня подтолкнула меня вперед. – Иди к нему. Двести рублей за классный рисунок – не такие уж большие деньги.
Я подошла к художнику и негромко кашлянула. Тот отвлекся от своих карандашей и приветливо улыбнулся.
– Здравствуйте, – сказала я. – Могу я попросить вас нарисовать мой портрет?
Мужчина кивнул и протянул мне еще один раскладной стул. Когда я на него уселась, художник наклонил голову и в течение нескольких секунд внимательно рассматривал мое лицо. При этом улыбка почему-то сошла с его губ, а брови слегка нахмурились.
Честно говоря, мне тоже не хотелось улыбаться. Хотелось склониться к коленям, сжать руками виски и сидеть в такой позе до тех пор, пока окончательно не исчезнет мерзкая пульсация.
Мама говорила, что мне не следует отправляться в эту поездку. Просила отложить ее до лета, когда погода станет покладистой, а врачи проведут еще одно обследование и назначат мне другие, более действенные препараты. Но я настояла на своем.
Во-первых, летом у меня не было бы отпуска. Во-вторых, мигрень дала мне небольшую передышку. В-третьих, я попросту устала вести однообразное, лишенное эмоций, существование, бояться каждого чиха и прислушиваться к малейшим изменениям в своем самочувствии.