– И что? Он расшевелился?
– Конечно, нет. Мой муж от природы неэмоционален, Мари. Верее, эмоционален, но глубоко внутри. Он никогда не покажет собеседнику своих чувств. Чтобы понимать, в каком Ив находится расположении духа, нужно общаться с ним постоянно. Я тогда этого не знала, а потому никак не могла взять в толк, почему клиент односложно мне отвечает и выглядит таким равнодушным. А когда стрижка была сделана, я спросила, не хочет ли Ивен погулять со мной в парке.
– Он хотел?
– Он спросил, зачем мне это надо. Раньше его никто на свидания не приглашал.
– Не удивительно.
– Я ответила, что меня раздражает его кислая рожа, и я хочу его развеселить.
– Так и сказала?
– Слово в слово. Ив тогда понятливо кивнул и сообщил, что зайдет за мной после работы. И зашел. Ровно в восемь часов вечера появился у салона и стоял там, пока я не убрала инструменты и не вышла на улицу.
– И вы правда пошли в парк?
– Ну, разумеется. Прогулялись по аллеям, выпили по стаканчику кофе, съели мороженое…
– Мороженое? Твой муж ест мороженое?
– О, Ив его обожает. Особенно ванильное и фисташковое. Дай ему волю, он бы ел его килограммами.
– С ума сойти…
– Если честно, та прогулка получилось тоскливой. Я болтала, Ивен молчал. Мне, конечно же, стало скучно. Я уже была готова признать, что потерпела фиаско, и вдруг мы увидели парня, который сидел на раскладном стуле и играл на виолончели. Я бы не обратила на него внимание. Ты знаешь, с музыкальным слухом у меня не очень. А вот Ив оживился. Мы сели на лавочку и несколько минут слушали музыку. Затем Ивен подошел к парню, что-то ему сказал, и тот отдал ему свой инструмент.
– Твой муж умеет играть на виолончели?
– Он умеет играть на чем угодно. Так вот. Ив взял виолончель, повел по струнам смычком, и она запела. Как человек, Мари! Как живая заколдованная принцесса. К нашим лавкам стянулся весь парк. Старики, влюбленные парочки, родители с колясками… Все слушали, затаив дыхание. А я смотрена на его лицо. Оно было такое сильное, такое одухотворенное, такое прекрасное! В тот миг я поняла, что стану его женой. Потому что он самый лучший, Мари. Самый талантливый, самый настоящий. Просто это нужно было увидеть. И я увидела. Ив потом сказал, что играл для меня. Он боялся, что после нашей глупой прогулки я больше не захочу его видеть. А я захотела прожить с ним целую жизнь.
Из соседней комнаты снова раздались звуки музыки. Лили улыбнулась.
– Нам пришлось научиться понимать и принимать друг друга, – тихо сказала она сестре. – Я – крикливая и взбалмошная, он – спокойный и молчаливый. Самое забавное, что это не имеет значения, Мари. Ивен нравится мне таким, каков он есть, а я нравлюсь ему. И знаешь, ни один из нас ни разу не попытался переделать другого под себя. В то, что мы можем быть счастливы, не верил никто. Верно? Уж слишком мы разные. А мы счастливы, Мари. Мы – самые счастливые люди на свете.
Мне нравится, что вы больны не мной
Вечером на улице пошел снег. Он валил с неба крупными хлопьями, и со стороны казалось, будто наверху кто-то веселый и озорной разорвал большую пуховую подушку.
Я стояла у окна, спрятавшись за шторой, и осторожно выглядывала во двор.
А во дворе был Игорь. Он сидел на краешке узкой деревянной скамейки, расположенной рядом с крошечной детской площадкой, и невозмутимо рассматривал то двери подъезда, то ровные ряды окон, поднимавшиеся прямоугольной башней на высоту двенадцатого этажа. Каждый раз, когда взгляд мужчины скользил вверх, я замирала, опасаясь, что он каким-то невероятным образом сможет меня увидеть. Хотя отлично понимала, что это невозможно.
В руках Игорь держал большой бумажный пакет, в котором наверняка был спрятан букет цветов, безнадежно замерзший на холодном ветру. Сам Игорь тоже заледенел, об этом говорил и бледно-голубой цвет лица, и вся его застывшая фигура.
Зачем он пришел? Отчего столько времени сидит на этой неудобной скамейке и никак не уйдет? Ответы на эти вопросы я, конечно же, знала, однако продолжала надеяться, что в мужчине все ж проснется благоразумие, которое окажется сильнее ослиного упрямства.
Позади тихонько скрипнула дверь. Потом раздался шорох шагов, и рядом со мной материализовался Павлик.
– Все еще сидит? – уточнил он, бросив быстрый взгляд в окно. – Впустила бы ты его, мам. На улице минус пятнадцать.