Кран! Торчит из стены, хромированный гад. Вот он же, сволочь, торчит здесь передо мной, как вершина айсберга. Ну, так говорят, когда что-то видишь, а чего-то не видишь. И, подразумевается, что не видишь больше, чем видишь, и тогда говорят: «Как вершина айсберга». В данном случае, если подумать, так оно и есть. Что я вижу? (Что мы видим?) Скелет какого-то недоразвитого хромированного слона со шлангом вместо рогов на башке. Знаю-знаю — у слонов нет рогов. Я образно, не докапывайтесь. Вы, прикиньте, что там дальше. Мой кран, этот слоник, прикручен к двум ненадежным (в плане прорыва) трубам. Эти трубы, как метастазы опутывают весь мой сто двадцати квартирный дом и потом шныряют куда-то в долговечность под землю. Там, под землёй, они, опять же, как метастазы, опутывают весь мой микрорайон. Потом — весь район города. Потом — весь город. Потом — всю область. Потом — всю страну. И, весь континент, а то и ни один! И присосками выходят к Океану. Северо-Атлантическому, Тихому-Индийскому — не важно! Важно, что я лежу в этой ванне, а мой недоразвитый слоник качает мне воду из Амазонской дельты, которая пахнет елью и зимними ягодами — клюква в снегу.
В дверь постучали.
— Стучат, — сказала Юля.
Она никогда не открывала сама.
— Слышу, — ответил Архип, «запомнил» текст, тяжело поднялся и пошел открывать.
— Кто?
— Чужие! Свои, скажем так, — все дома.
Понятно, Николай Андреевич пришли.
На площадке с начатой бутылкой «Путинки» в одной руке и с пятилетним Андреем Николаевичем — в другой, с блестящими хмельными глазами, сверкающими за запотевшими линзами очков, стоял сам господин Крюков.
— Здорово!
— Здорово. Заходите.
— Не ждали гостей?
А чего их не ждать — воскресенье, кто-нибудь бы все равно пришел.
— Ждали. Заходите.
Зашли. Стянули с себя теплые, ещё зимние одежды. Прошли в комнату. Сели на диван.
— Юль, сообрази чего-нибудь закусить, — попросил Архип.
Юля ушла на кухню соображать.
— Что делаете? — спросил Коля, пытаясь усадить своего наследника рядом на диване, но тому хотелось разведать квартиру — он здесь был первый раз.
— Да, отпусти ты его, пусть послоняется, — сказал Архип. — Ничего не делаем, пиво пьем.
Любопытный наследник сквозанул по комнатам, Архип принес рюмки и кое-что, что уже успела положить на блюдца Юлька, сел рядом, взял Колину бутылку и разлил.
— А вы чем? — продолжил разговор Архип.
— С горки катались, решили в гости зайти.
— Правильно решили.
Выпили, покряхтели, посудачили ни о чем, погоняли малыша, заставляя его есть куриный суп, включили ему мультик, пошли курить на кухню. Коля не курил, но пошел за компанию, прихватив рюмки и пузырь. Сели за кухонным столом.
— Что делаешь в следующие выходные? — спросил Николай.
— Ещё не знаю, — сознался Архип.
— Хочешь прогуляться поперек Байкала от Танхоя в Листванку?
— Зачем?
— Ну, скажем так, тряхнуть стариной.
— Начинается! Хоть одна зима проходила без твоих прогулок?
— Проходила. Эта прошла. Уже весна.
— Давай, давай! Весна, твою мать! В Сибири весна в июне. В июле — уже осень. С августа по май — сам знаешь. Что за переход?
— Скажем так, в рамках международного Байкальского фестиваля зимних игр «Зимниада», сорок пять километров по льду Озера.
— Круто звучит. Ну-ну, что дальше? — Архип выпустил дым в потолок.
— На середине пути, на сто пятом меридиане — наш лагерь: горячее питание, чай, ледовый городок. Все, кто пройдет — на память диплом или грамота, кажется, за то, что перешли. Для подстраховки, скажем так: спасатели на «Буранах», у нас два «Хивуса» на воздушных подушках. До Танхоя добираемся поездом — заказано шесть вагонов. Там их отцепляют, ночуем в них, а в шесть утра — на лед и старт. И до упора, кто как пройдет.
— Это сколько ж народа будет на льду?
— Человек триста, скажем так.
— Лед-то выдержит?
— Выдержит! Раньше, по этому льду рельсы ложили, и поезда шли в Танхой. Ещё до революции. Метр двадцать сейчас толщина — выдержит. Там вешки расставлены. Лишь бы пурги не было — выдержит.
— А если пурга?
— Тогда, скажем так, идти трудновато будет. Но я смотрел в Интернете — погоду обещают нормальную, без ветра и солнечно. Пойдешь?
— Не знаю, — честно сказал Архип. — Куда мне уже? Сто лет из дома не выбирался — облажаюсь. А не хотелось бы! Старый я стал… и дохлый. Спился, скурился, обрюзг, как говорят в КВНе, — окряк. Боюсь — сломаюсь. Старый я стал.