Аплодировал весь зал.
Выступило еще несколько человек. Одни обвиняли Андрона в неспособности, другие, наоборот, говорили, что театр при нем вырос своим художественным уровнем, приобрел уверенность. Про спектакли хорошо пишет критика, на них идет зритель.
Выступала Саша. Из ее слов тоже выходило, что достойных на президентскую премию у нас нет и что у главного режиссера есть свои любимчики, и что делать тем, кто не входит в это привилегирован ное число?
Очередной режиссер Бляшева обвинила художественный совет в том, что в театре распространяются разные нездоровые слухи о действиях того же совета, что ему нужно быть более открытым, чтобы труппа знала обо всех его решениях, что актеры по десять лет не получают ролей, что не выезжаем на гастроли и что каждый член художественного совета обязан принимать активное участие в жизни театра. Напоследок обозвала театр реанимацией.
И сразу вскочил Коньков, хоть слова ему не давали:
— Друзья, у меня родилась гениальная мысль: давайте выпускать стенгазету. В ней будем печатать все материалы заседаний художественного совета, который, как оказывается, причина всех наших бед: и низкого уровня спектаклей, и что не ездим на гастроли, и что по десять лет актеры не имеют ролей, и что желтые стены в театре, и везде, куда ни брось — пыль, грязь и туалеты воняют, как солдатсткие уборные... Будем выпускать газету — и все у нас сразу станет хорошо. Предлагаю себя редактором.
Зал отозвался смехом, даже аплодисментами.
— Перестаньте, Коньков. Мы решаем серьезные вопросы, а вы паясничаете, — сказал Квасчанка.
— А почему вы решили, что я паясничаю? Я серьезно и даже больше, чем вы думаете. И вообще, кто вам, уважаемый Квасчанка, дал право определять, кто король, а кто — паяц?
— Я не определяю. Меня избрали вести собрание, и я веду его, как умею, — сухо констатировал Квасчанка.
— Уважаемый Квасчанка! Ну, честное слово, не надо так серьезно. Вспомните, что все глупости на земле совершаются с таким лицом. Расслабьтесь и относитесь ко всему проще, — искренне пожелал Коньков.
Андрон в своем выступлении сказал:
— Сегодня я должен озвучить свою позицию относительно президентской премии. Было два варианта: первый — отказаться и сказать, что мы не достойны быть в списках номинантов на премию. Но мне тогда и теперь кажется, я тогда и теперь повторяю, что в этой ситуации, в этой государственной игре мы должны быть представлены в числе номинантов. Другой вариант: кого представить? Тех, кто показал высокохудожественный результат.
— Это же чуть ли не по четыреста долларов каждый из номинантов наших будет получать, а все остальные работники театра — около пятидесяти, — высказался из зала Куль. — Нужно было вынести на коллектив, на тайное голосование.
— Есть положение, по которому надо было сделать. Там никаких указаний, что номинанты определяются коллективом, тайным голосованием, не было. Ну, а что сумма получается чуть ли не четыреста долларов, так это решил президент. Мы на художественном совете мучительно и тяжело обсуждали этот вопрос и решили: было бы неразумно не использовать возможность, чтобы хоть кто-нибудь не получил такое вознаграждение. А вот такую, что мы не достойны, лучше никому — мне ни тогда, ни сегодня не понять. И еще я думаю, никто не должен заранее говорить: ты получил премию, но половину суммы отдай в общий котел. Это не правильно. Их право, как распоряжаться полученными деньгами. А любимчики у меня есть: вы все. Ну, а насчет реанимации спектакля — так это наша с вами боль, уважаемая Бляшева. Переложить на других не получится...
Бляшева на замечание о реанимации отреагировала улыбкой обиженного ангелочка.
Последним выступал Гута. Главной его мыслью было то, что он всегда соглашался со всеми предложениями художественного совета, но если совет все довел до патовой ситуации — нужно остановить все это дело...
Господи, как же в эту минуту мне было жаль своих коллег и самого себя! Какие-то несчастные мы, затюканные, никчемные. Похожие на жаб, которые в болоте квакают то ли жалобу, то ли песню... И каждый способный к проявлению своей значимости и самоуважению, или, может, просто так, от скуки, от нечего делать, может кинуть в этих жаб камнем, палкой, железякой, чтобы заткнуть этим жабам горло. И замолкают, горемычные... Но все же после, потихоньку, нерешительно, словно проверяют свое право на голос, начинают звучать опять: ква да ква, ква да ква — такая уж у них природа. А когда доходит до хорового звучания, опять летит в них что-нибудь тяжелое и большое, или оскорбительное: хрен с ними, пусть тешатся...