Какую же силу, какие нервы и терпение нужно иметь, чтобы всю жизнь терпеть эти оскорбления?!
Поэты и романтики в начале своего жизненного пути, разочарованные на его середине, а в конце люди, полностью утратившие веру и жажду быть. Жизнь теряет смысл, перестает делаться даром Великого Творца. И результат самый печальный, самый непредвиденный...
А между романтикой и утраченной жаждой быть — целая вечность! Слабые ростки надежды и веры сгорают мгновенным полетом звезды. Своими руками выкопанная яма уже не позволяет могильщикам выкарабкаться наверх: поздно — берега высокие, крутые. Неужели Бог может вот так издеваться над человеком?! Дать ему что-то такое неопределенное, наполовину... Мол, талант, твори, удивляй мир.
А он и поверил — мурашка, божья коровка... И пополз, полетел... А там вместо цветущего луга — пепелище, вместо пахучих, тонких ароматов — вонь ассенизаторской бочки. И задохнулся, оборвался полет.
То, что высказал Гута в своем выступлении — полная чушь и ерунда. Какая патовая ситуация? Особенно если вспомнить, что художественный совет — орган совещательный, не более. У него никаких юридических прав. Его можно послушать, а можно послать куда-нибудь подальше... Его может даже вообще не быть. Но тогда вся ответственность по вопросам искусства, да и всей творческой работы театра полностью ляжет на руководство и в первую очередь — на директора. И уже не будет козла отпущения в образе художественного совета, как это пытался представить в своем выступлении Гута.
У меня складывается впечатление, и не без основания, что Гута спешил как можно больше выжать для себя полезного из своей неожиданной должности. Время от времени он ставил спектакли по своим пьесам на сцене театра, в которых сам играл. И для него было неважным (хотя, может, и переживал?), что критика относилась к ним недоброжелательно, или, в лучшем случае, вообще не замечала. Понятно, и у Андрона это творчество вызывало отрицательную реакцию. Но Гута стоял стойко: и ставил, и выжимал... Ну, а после него — давно всем знакомое: хоть потоп!
«Беда, браток, беда!» — говорил один мой земляк, когда я был в отпуске, рассуждая про колхоз, точнее, про то, что делалось и теперь делается в нем. Это же можно сказать и относительно нас...
Бог мой! Родина моя! Что вижу я в тебе? Связь травы и ветра, спелой ржи и лилового в расцвете спелого репейника, шелест лиственных дубрав и вдумчивых озер, с их неразгаданной вечной тайной, пьянящего запаха сирени и терпкой полыни, извилистых быстрых рек и непроглядных затаившихся пущ, всегда верных своему единственному месту. Но это видят и чувствуют все. Разве только это определяет тебя как понятие Родины? Неужели только материальная твоя сущность?! Неужели только что-то такое, что можно потрогать, увидеть, попробовать на вкус, купить или продать, где высшим критерием являются деньги? Неужели ты такая, как все и всё: обычная, банальная, безразличная?!
Нет-нет! «Самое важное глазами не увидишь», — сказал Экзюпери. И эти слова как нельзя лучше определяют твою сущность.
Родина — это любовь. А в любви каждый видит свое. А еще чувствует. В этот момент у человека открывается зрение души, видение которого никакими словами не высказать. Вот только такому зрению Родина и открывается.
Какой же ты откроешься мне, моя неповторимая и моя единственная? Каким взлетом и каким падением манишь и бередишь мою душу? Заставляешь волноваться и трепетать от страха за твою боль.
Так кто я тебе: сын или пасынок? А ты мне: мать или мачеха? Неужели только вечный арендатор на родном поле?
«Я — раб! Я — раб, сын рабыни!» — звучат слова в заключительном монологе Владимира в «Полочанке».
Так неужели это действительно наш — всех нас! — заключительный монолог?!
Беспросветная тупость, зависть и ненависть, страх и неумение на пути своего определения и годности. Все вокруг — только «наше». А «нашим» нельзя поделиться с нищим. Поделиться можно своим, ибо «наше» — это обязательно еще чье-нибудь, и чтобы подать, нужно обязательно спросить разрешения. Зато потом, во время ответа, не будет с тебя взыскания, за «наше» никто не отвечает, как не отвечает бродяга за все свои глупости и нелепости.
Вот и Гута не хочет, боится отвечать за свои глупости.
Перевыборы художественного совета мы проиграли полностью. Из нашего списка туда вошли только Андрон и Угорчик. Тесно им будет в этом зажатом колесе, ох, тесно! Да и к тому же председателем совета выбрали не Андрона, а Бляшеву.
Стратегическое направление действия определилось ясно. И, без сомнения, тактика наберет свой ход и свое развитие. Тут дело времени.