После короткого заседания нового художественного совета, на котором уже председательствовала Бляшева, мы с Угорчиком зашли к Андрону.
Он сидел за столом, откинувшись в кресле, с отсутствующим выражением лица. Не было в глазах живого искристого огонька: тусклые они были, потухшие, что свидетельствовало о сильном переживании за результат собрания.
— Давайте выпьем, мужики, — предложил Андрон, и мы с Угорчиком отправились в магазин.
Застолье получилось молчаливым. Выпитые две бутылки водки на троих только немного развеяли наше не очень хорошее настроение. Если честно, было это «немного» что мертвому припарка. Не получалось отнестись к результатам собрания легко и просто. И хотя говорили больше про новый спектакль Андрона, который он собирался ставить — а это должна была быть пьеса Горького «Последние», все же постоянно затрагивали тему собрания. Было понятно, что теперь, при поддержке художественного совета, используя абсолютное большинство, Гута с Кулем и их сподвижники попробуют довести Андрона действительно до патового состояния. И будут доказывать — все той же клеветой, наговорами, шантажом, что он вообще не способен занимать должность главного. И первая тому ласточка, или, скорее, черный ворон то, что председателем совета выбрали Бляшеву, а не Андрона.
— Знаете, мужики, уйду я, наверное, на хрен из этого театра, — неожиданно выдал Андрон.
Мы даже растерялись. Угорчик уточнил:
— Как это?
— Подам заявление и уйду с должности главного! Что тут непонятного?
Какое-то время мы сидели молча, каждый в своих мыслях. Заявление Андрона было реальным, и мы с Угорчиком понимали это. И уговаривать его было, пожалуй, неуместно и очень примитивно. Сама ситуация не из тех, когда можно говорить какие-то слова, особенно когда знаешь, что они ничем не подкреплены. Все лежало наверху, можно сказать, просматривалось со всех сторон. Здесь нужно было решать самому: или сдаться на милость воинственной эпидемии, или, натягивая нервы и жилы до самого высокого звона — работать. Ибо нет ничего вечного. Все обязательно меняется. Пройдет и эта напасть, исчезнут слепота и дурман, прояснится сущность слова и музыки, благословленных взлетом творчества. Каким бы вкусным корытом актера не приманивали — он все же актер. Здесь у него полное сходство с волком, которого как ни корми, а он все в лес смотрит.
— Они хотят меня перекрасить, как это сделали с тигром в зоопарке, — говорил Андрон, протирая платком очки.
Я почему-то вздрогнул от его слов, поняв сразу, про какого тигра он говорит.
Для Угорчика сказанное Андроном было новостью, и он уточнил:
— А что за тигр?
— В нашем зоопарке рыжего, с черно-белыми полосами, тигра перекрасили в голубого.
— Зачем? — не понимая, спрашивал Угорчик.
— Для подтверждения своего идиотизма и придурковатости, — констатировал Андрон.
Угорчик какое-то мгновение думал, пытался что-то понять, но тщетно.
— И что, тигр... и теперь голубой? — снова начал допытываться Угорчик.
— Теперь он сдох... падаль. И его скормили волкам.
Я молчал. Каким-то непонятным чувством откликнулось во мне это совсем неожиданное воспоминание про тигра. Почему и зачем оно вдруг возникло, да еще при таких обстоятельствах? Удивительно устроена жизнь! Вроде случайность, а если глянешь более внимательно — все та же закономерность...
С обнадеживающими словами Андрона — хорошо, мужики, поборемся! — мы разошлись. Я поехал домой. Настроение было гадким.
В дверях квартиры я нашел прокомпостированный талон.
***
На следующий день я проснулся с каким-то тоскливым чувством растерянности и утраты... 0но было, как однотонный звук: надоевшее и навязчивое. Бродил по квартире и не знал, куда себя деть. Начал убираться в комнате: можно сказать, механически, без всяких мыслей. Протер пыль на телевизоре, картинах, мебели. Влажной тряпкой помыл пол. Убрал на кухне.
Окончив уборку, принял душ, сел на диван: он тихонько, жалостливо скрипнул подо мной знакомым голосом, и какое-то время я сидел молча.
За окном начало сентября. Невыносимая жара, которая стояла летом, спала, и погода установилась мягкая, ласковая, тихая. Для такой поры года может даже слишком ласковая и тихая. Далеко не всегда так бывает. Обычно в это время уже холодает, по ночам в некоторых районах начинают подбираться заморозки. Но этот год был тем исключением, когда можно было под легким одеялом спать на балконе, которого, к сожалению, у меня не было, и до сей поры спокойно купаться в реке или озере.
Мне выпало время уныния, и это не радовало: идти некуда и делать нечего.