— Можно мне тебя поцеловать?
— Раньше ты на это разрешения не просила, — ответил я, сглотнув слюну пересохшим горлом.
Светины губы осторожно коснулись моих. И этого поцелуя было достаточно, чтобы все мое напряжение исчезло, чтобы в одно мгновение забылось все нехорошее, что родилось в моих мыслях...
Я как оковы с себя сбросил: обнял Свету, прижал, задыхаясь от глубины чувств. И целовал, целовал, не ослабляя объятий. Света ойкнула и тихо прошептала:
— Ты меня задушишь.
— Задушу... Задушу и съем... и тогда всегда ты будешь со мной... — будешь во мне... и никуда не исчезнешь, — что-то бессмысленное нес я.
И не мог оторваться от Светы. Необходимость ее присутствия была для меня чем-то таким, о чем рассуждать и думать я не мог, и не умел до этой минуты. И, честно говоря, даже теперь до конца не осознавал ее значимости. Да и вряд ли мог сделать это, ибо полностью был подчинен безудержному чувству любви.
Зацелованная и оглушенная моим натиском, Света чуть стояла, руками держась за мою шею.
— В комнату... пойдем в комнату. Чего мы стоим в коридоре, — с прерывистым дыханием шептала Света. — Там, там... Я без тебя не смогла больше.
Я стукнул дверью, толкнув ее ногой, подхватил Свету на руки, и мы упали на диван в комнате.
Закинув за голову руки, Света с наслаждением вытянулась на нем, легким стоном разжигая мое воображение. Как-то совсем незаметно, под действием моих рук, которые жили и двигались сами по себе, белый топик и белые джинсы легли рядом, полностью оголив загорелое Светино тело. Загар был ровный, как хорошо размешанный кофе с молоком. И пахло от него ветром, солнцем, шелестом листьев и травы, соленым бризом моря.
Глядя на всю эту роскошь, ощущая своим обонянием, кровью, нервами — я жил и дышал наивысшим чувством любви. Мне не нужно было ничего и никого другого. Только эти минуты, которые я боялся потерять и которые с космической скоростью отходили в вечность. Как их остановить, загипсовать, и пусть бы длились до бесконечности! Мои губы пили Свету: ее загар, ее ветер, ее шелест листьев и травы, ее соленый бриз моря. Пили, захлебываясь от ненасытной жажды, неукротимостью чувств. Ее ноги, как рукава рек, разбегались от своего истока, с отчаянием диких гейзеров брошенные вверх: ее стон был подобен вулканическому взрыву, который до замирания сердца оглушал живое сознание, ее лютую ненависть к невыносимым мучениям и страстное увлечение от всего этого. Как же я сейчас чувствовал и любил! Я дотрагивался до Светы с нежностью мотылька, который касается цветка, боясь неосторожным движением нарушить святость неповторимого мгновения.
Господи! Как долго я бродил неизвестно где и неизвестно по каким дорожкам! Не ведающий, слепой, затурканный дикостью, огрубленный самолюбием, безразличием, равнодушием ко всем и всему. Дневное светило и ночная скорбь безраздельно одинаково жили во мне. Трава, розы, васильки, сирень, пионы — виделись одним цветом. Кислое и сладкое — одним вкусом чувствовались. Тому, что не имело никакого смысла — радовался, приветствовал как желанное, необходимое. Играл пальцами, как пианист по клавишам, все туже затягивал петлю на своей шее, с мыслями параноика дышать легче и свободней...
Отсутствие элементарного ощущения времени, его живых реалий, отбрасывало меня к животному быту, где главной силой выступает инстинкт. Разум, логика, культура — исчезли. Я возвращался в первобытное существование.
Господи, прости и помилуй!
Мое желание видеть во времени не стыдливое послушание и притворную покорность, не дотошную пристойность, чтобы угождать разной чиновнической мрази, не благую разумность в рассуждениях и поспешное исполнение разных неразумных законов и указов, не молчаливое животное терпение всякого идиотизма, рожденного кем бы то ни было... Ибо вся эта гниль, еще будто бы живой плоти — черная могила слепоты, дистиллированная вода, в которой не родится ни одна живая клетка. Проще — смерть.
Мое желание видеть во времени больные возбужденные глаза мученика, слышать голос бунта, который свергает рутину и косность, ее вонючее притворство человеколюбца, слышать звук поцелуя и песню ветра, предупредительный удар молнии и оглушительный отзвук грома.
Мое желание получать наслаждение от запаха гнойной кучи, в которой вечные работники-червяки делают свое великое дело. А еще — видеть разных тараканов, крыс, вшей, зараженных чумой, холерой, черной оспой, сибирской язвой. Когда смотришь на всю эту мерзость, в душе вспыхивает цена самого простого понятия— жизни, про значимость которой, в ненужной суете наших дней, мы совсем забыли. И если этот полугнилой мир они испепеляли своим смертельным огнем, — то после с каким желанием, какой чистотой жизнь возрождалась вновь, приходя к своему воскрешению.