Господи, прости и помилуй!
Я несу на своих ногах не только свои кости и мясо, но весь мир: грустный, радостный, умный, глупый, красивый, безобразный, загадочный, примитивный, ибо все это и есть я. В этом мире подлость всегда бесконечно плодоносная, и до скупости не щедрая доброта. И все потому, что первая воспитывалась средствами обмана и ненависти, прикрывая их маской пристойности, а вторая, чаще всего, красивыми словами и пустыми обещаниями.
Всякий раз присоединяясь сердцем к правде, мы рискуем разорвать его на кусочки. И, как результат, с холодным опасением и, возможно, с точным расчетом относимся к таким понятиям, как доверие, откровенность, дружба, любовь.
Господи, спаси и сохрани!
Не обмани своим милостивым знаком воскрешения...
Свободно раскинувшись на диване, мы лежали, не касаясь друг друга. Еще не остыв от недавней близости, мы лежали молча, выравнивая дыхание — от прерывистого и быстрого до спокойного и глубокого.
Из-под прикрытых век Света смотрела в потолок, я — на Свету. И не было ничего другого, чего бы я желал больше, чем вот так молчать и смотреть.
Не поворачиваясь в мою сторону, Света сказала:
— Ты рассматриваешь меня, словно видишь впервые.
— Откуда ты знаешь, что я смотрю на тебя? — много удивленно спросил я.
— Чувствую, — ответила Света и, теперь уже глядя мне в глаза, тихо шепнула:
— Ты рад, что я пришла?
— Нет.
— Что нет? — Света даже голову приподнялась от такого неожиданного ответа. — Ты не хотел...
Я остановил ее:
— Твой вопрос неправильный.
— Не поняла...
— Если я скажу, что рад — значит, ничего скажу.
Несколько мгновений Света молчала, потом осторожно, немного кокетливо уточнила:
— А какой вопрос был бы правильный?
Я ответил сразу:
— Правильно было бы спросить: ты любишь меня?
Света села. Удивление, насмешка, недоверие и еще много других чувств сменилось на ее лице. Наконец, с улыбкой сказала:
— Ты предлагаешь мне стать твоей штатной, — последнее слово Света произнесла подчеркнуто выразительно, — любовницей? Так я и без того твоя. И не собираюсь пока оставлять тебя. И, как видишь, мне ничего от тебя не нужно, кроме тебя.
— Я предлагаю тебе стать моей женой.
Улыбка на Светином лице немного сошла:
— И ты возьмешь меня такую?..
— Возьму. И не «такую». А тебя.
— А ты хорошо подумал? Может, это только порыв, эмоции?
— С порывами и эмоциями я распрощался лет пятнадцать назад. Сейчас я все хорошо взвешиваю.
— Тот, кто хорошо взвешивает, всегда имеет своей целью корысть, выгоду. Не понимаю, какая корысть и выгода от меня? Никакого большого наследства у меня нет. У меня даже родителей нет— одна на свете.
Я немного смутился от Светиного замечания и попробовал исправить ситуацию:
— Прости, я, наверное, не совсем точно выразился. Я имел в виду, что теперь свои чувства проверяю временем.
— Ты уверен, что твои чувства ко мне ты проверил?
— Уверен. Клянусь.
— А вот клятв не нужно. Это самое ненадежное, что есть на свете.
— Так как мне тебя переубедить?
— Никак.
— Не понял.
— И переубеждения не имеют сущности.
— Что же тогда сущность?
— Только то, что здесь,— и Света дотронулась до моей груди. — То, что чувствуешь и знаешь один ты и никто другой.
— А если я хочу про то, что знаю и чувствую один я, рассказать человеку, которому это тоже необходимо знать?
— Ты рискуешь.
— Чем?
— Тем, что делаешься совсем беззащитным, как младенец. И тебя могут жестко покарать цинизмом, равнодушием, насмешкой, хамством и даже физически.
— Так как же высказать то, что люди тысячелетиями называют любовью?
— Отношением и поведением.
— А не опускаемся ли мы тем самым до животных?
— Животные сердцем не страдают. Пришло время, они совокупились для продления своего вида — и... забыли. А человек — помнит. А когда помнит и уважает эту память — то не нужно клятв и обещаний!
— А как же слово? Люди придумали его не только для того, чтобы сказать «дай» или «не дам», «сколько стоит?» или «хочу есть»: они еще превратили его в поэзию, прекрасную прозу, переложили на музыку, наконец, — сделали молитвой.