И вдруг по лучу пистолета, от осветительной ложи, где он висел, к портрету Юлика, свив в спираль невероятно длинный хвост, важно прошел голубой тигр. На последних метрах он сделал скачок и очутился у головы Юлика.
Идолы в зале, словно артисты массовой балетной партии, а с ними и я тоже, дружно подпрыгнули на месте и так же организованно гавкнули три раза: «Гав! Гав! Гав!».
Священник высоко поднял над собой крест и начал махать кадилом. Сильный порыв ветра, который неизвестно откуда налетел, задрал на нем рясу, и из его кармана полетели доллары, на глазах у всех превращаясь в райских золотых птиц, которые улетали куда-то в черное глубокое безмолвие...
Тигр замахал лапами, будто тоже хотел стать участником полета, потом на всю пасть так гаркнул, что задрожали в зале люстры:
«Юлик, твой выход на сцену!»
Одним движением Юлик сел в гробу. Идолы опять дружно подпрыгнули, и с той же организованностью три раза пролаяли: «Гав! Гав! Гав!».
Юлик поправил галстук, отбросил покрывало, сделал стойку на руках и таким образом сошел на сцену. Сделав резкий, пружинистый скачок назад, стал на ноги.
Сбоку, прицепленная на ремень, из-под пиджака высовывалась короткая шпага. Идолы ахнули, и грянули аплодисменты.
Юлик, приложив к груди правую руку, поклонился. Затем, откинув в сторону левую и немного ниже опустив правую руку, стал в позу танцора. Изворотливо, как рыба, тигр проник между руками, положил одну лапу Юлику на правое плечо, другую сунул в его левую руку. Правой рукой, что была ниже, Юлик подхватил хвост тигра и, поддерживая его, словно фату невесты, закружился в медленном вальсе Штрауса.
Идолы чуть слышно завыли.
Потом Юлик с тигром резко ударили румбу. А напоследок так выдали белорусскую польку, что в одном месте даже пол сцены проломился.
Во время двух последних танцев идолы чуть не посрывали глотки от вытья.
Тигр поднял вверх лапы, останавливая их, воскликнул: «Виват! А теперь монолог, Юлик!»
Став в третью позицию, прижав руки к груди, гордо подняв голову, Юлик начал: «Ква-а-а, ква-а-а, ква-а-а!».
Идолы благодарили безумными аплодисментами и лаяньем. Юлик кланялся, разводя руки в стороны и забрасывая за себя ногу. Одним движением выхватил шпагу, сделал ею реверанс, приложив сначала к голове, потом отведя вниз, в правую сторону. Взял ее в две руки, поднял над собой острием к лицу, запрокинул голову, раскрыл рот и начал медленно глотать. Шпага полностью исчезла во рту Юлика. Идолы начали икать.
Тигр остановил все, засвистев свистом милицейского свистка. И в тишине, которая мгновенно установилась, вытирая лапой с глаз слезы, тихим, жалобным голосом сказал: «Выход закончен».
Юлик сделал стойку на руках и на них взошел в гроб. За ним было устремился один из идолов, но Юлик ласково его остановил: «В моем гробу нет места для вас. Стройте свой для себя сами».
Еще раз ласково и как-то виновато усмехнулся, помахал идолам рукой — те тихо и благодарно залаяли — выпрямился в гробу, натянул на себя покрывало, взял иконку, сложил на груди руки.
Идолы опять тихо залаяли.
Тигр грозно поднял лапу, тем самым окончательно заткнув идолов. «В его гробу нет места для вас. Стройте свой для себя сами»,— шипел он, проходя между идолами. Остановился возле меня. Долго смотрел мне в глаза своими желтыми глазами. Обнял, шепнул на ухо: «Уважаю... Хомо сапиенс...». И ласково-ласково лизнул языком лицо. Заметив, что у меня стучат зубы, прижал еще сильней и лизнул опять. Его ласка согрела, успокоила дрожь. Стало тепло, уютно. Лаской материнской колыбели всего забаюкало. Ах, как хорошо! Как необыкновенно хорошо! Такого светлого чувства я давно не испытывал. Если только в детстве, в его тихое время доброты и надежды. Терпкий запах полыни застилает все остальное... Голова идет кругом. Я все плыву куда-то и плыву... Надо мной полная Луна — оскаливается рыжей бесстыдной девкой. Ей свободно в небе. Полнолуние склоняется ко мне, округляет свои губы, вытягивает их свиным пятачком, и тепло, даже очень тепло целует меня в лицо. Потом свою грудь подставляет к моим губам, и, почувствовав ее упругий сосок, я беру его в рот и начинаю сосать. Невыносимая жажда, которая мучила меня, мгновенно прошла от ее молока, и мое засохшее нутро приобрело мягкость и равновесие. Я потянулся к полнолунию рукой, чтобы благодарно погладить, но оно отодвинулось на расстояние недосягаемости, в печальной усмешке оскалив свои желтые клыкастые зубы. Небольшое облако подплыло к нему, я прилег на него, словно на пуховый диван, полнолуние отлетело в высоту своей вечности, послав оттуда прощальный воздушный поцелуй...