Какой-то глубокий уголочек моего сознания отметил, что все увиденное напоминает мне морг: я — мертвец, стою, смотрю тупым взглядом в окно. Вокруг меня такие же мертвецы повесили головы на грудь и дремлют, а за троллейбусными окнами идет игра в какое-то движение. Этот рисунок убаюкивал меня безучастностью ко всему, что видели мои глаза и слышали уши. А если не забывать, что сущность моя человеческая, чей телесный образ состоит из мяса, костей, крови, то действительно, со всем моим холодом, безразличием, отсутствием интереса ко всему и всем, я — труп. Остается только начать гнить физически, острым смрадом отравляя все живое вокруг себя. Но, кто знает, может, я давно уже гнию, только воняет от меня неслышным запахом. И от своей глухоты и темноты ни один — ни далекий, ни близкий — даже глазом не ведет. Все открывается потом, как факт страшный, непоправимый. А пока я праздную. Я — гниль! Я — смрад, отрава. Я над всеми вами. Незаметный: без запаха и явного виденья моего зла. А вы — слепые муравьи. Ваша гордость — тупость и страх. Я дарю вам сифилис, рак, СПИД.
Пронзительным самолетным гулом гудит троллейбус. Остановился. Открываясь, громыхнули двери. Кто-то вышел, а кто-то зашел. Дверь закрылась. Поехали.
— Граждане пассажиры, предъявите свои билеты, — голос за спиной, какой-то вязкий, как размазанное по кастрюле тесто. Мгновенно во мне вспыхнуло что-то неприятное. Нет, не та чуть ли не патологическая неприязнь к контролерам, которая возникает с их появлением. Что-то совсем другое.
Я не без интереса повернулся: страшилище, под два метра ростом, в зимней нутриевой шапке и длинном пестром шарфике, наброшенном поверх джинсовой куртки, двигалось по проходу, брало из рук пассажиров талоны, надрывало их.
В какой-то момент одна женщина, лет сорока, вскочила с сиденья, чтобы прокомпостировать талон, но страшилище, с торжеством хищника, перехватило ее руку.
— Смотрите все, заяц! А проще говоря, — вор, так как обворовывает всех нас.
— Я забыла... Я задремала... — чуть ли не плакала женщина.
— Ты думаешь, штраф заплатила — и все! Можешь быть спокойна?! — философствовало страшилище. — Не выйдет. Не позволим.
Его лицо, будто дождем размытый рисунок, было совсем невыразительным, мутные глаза плавали в глазницах, как чешуя в ухе. Я понял, что он был хорошо пьян. Страшилище продолжало:
— Скоро в Палате представителей Национального собрания мы примем закон насчет вас — зайцев. Судить будем. В тюрьму сажать.
— Я штраф заплачу. Простите. Я забыла, задремала... простите, — плакала женщина.
— Смотрите-ка, она забыла, она плачет, она просит прощения. А еще очки на нос нацепила. Интеллигентка, — издевалось страшилище.
Троллейбус остановился. Громыхнули двери. Кто-то поспешно вышел. Несколько человек зашло. Это была и моя остановка. Я остался.
Убей меня Бог, но какое-то глупое упрямство, себе в ущерб, вцепилось в меня и будто молотком прибило к троллейбусной площадке: стой! Нечего убегать.
Стукнули двери. Троллейбус поехал.
— Ксиву покажи! — по-блатному обратился я к страшилищу.
— Что? — не понял тот.
— Ксиву дай, падла! — грубо прошипел я.
Проверяющий удивленно смотрел на меня, будто сам у себя спрашивая: кто такой? Откуда взялся он в этом замкнутом пространстве? Тут я хозяин, и тут мой закон.
Его тугие, закостенелые мозги никак не могли сообразить, что я от него требую, чтобы хоть как-то отреагировать. Скорее всего, он не понимал, что означает «ксива». Я помог ему:
— Ксиву на шмон, вертухай!
Наконец, после долгой паузы, в его невыразительных рыбьих глазах на мгновение мелькнуло что-то живое.
— Вот, — показал он закомпостированный талон. — Я пробил и имею право проверять других. Покажи свой! — это уже ко мне и даже с агрессией.
Весь троллейбус настороженно молчал. Многие не смотрели на нас, всем своим видом показывая, будто то, что сейчас происходит, не имеет никакого отношения к ним.
— Покажу, покажу, — тихо и даже ласково говорил я, пытаясь скрыть дрожь, которая начинала меня бить. — Граждане, вот мой проездной, — показал я всем свой билет.
— Ты мне покажи,— требовательно протянул руку проверяющий.
— И тебе покажу, — тем же ласковым голосом пообещал я, пряча билет в карман. — Потом покажу...
Резким сильным движением я подхватил проверяющего подмышки и бросил к средним дверям. Он упал на нижнюю подножку, и я прижал его между поручнями.
— Прошу прощения, граждане, — с каким-то отчаянным весельем звучал мой голос. — Чтобы не мешать вашей дреме, с вашего позволения, я предъявлю этой личности проездной на улице.