Смотрю в окно. Думаю. Понимаю. Усмехаюсь. Слушаю. Всю эту птичье-детскую песню, эту поэзию и музыку, пока земля и все живое на ней не превратится в пыль и туман, год за годом будут слушать другие миры. Будут удивляться и завидовать, делать попытки понять и перенять для себя, чтобы надышаться запахом и ароматом такого же счастливого безумства. Уверен: таким калейдоскопом красок, звуков, запахов не владеет ни одна планета Вселенной. Мы одни такие. Одни! И нам это не страшно, потому что нас не покидает весна. Она все равно приходит, даже после самой холодной зимы. И зеленеют, шумят деревья, своими кронами раскачивая и раскрашивая облака; цветут цветы, украсив новый день миллионами разноцветных знаков открытия и чистоты; журавлиным криком оглашаются леса и луга, озера и реки, острова и земляничные поляны; в трепетном сиянии расправляют бабочки свои тонкие нежные крылья; и всей этой весенней новизне придают смысл трудяги-пчелы, медным гулом наполняя разомлевшее под солнцем вольное царство Широкого пространства.
***
Какой-то шум заполняет мою голову, и я все чаще, нервно и жадно, оглядываюсь по сторонам: на улице, в транспорте, в магазине. Даже в церкви. А куда здесь денешься? Если только глаза повыкалывать? Тогда начну руками трогать воздух вокруг... А если их отсечь — то буду звать, выть... И не я виноват в том первобытном животном дикарстве. Я, может, самый пристойный из всего человеческого рода.
Я люблю музыку и дождь, тонкие тропинки среди ржаного поля и наглые в своей красоте васильки, величавую грусть дубов на зеленых лугах и в дремучих лесах, раскаты грома, красочное телевизионное шоу и народные гуляния в далеких глухих деревнях. Я люблю вкусно поесть и поспать, а еще, без учета времени, работать — и терять, работать — и находить. Мне нравится крутить колесо — калейдоскоп времени— с одержимостью холода, ливня, урагана. И не могу, не желаю вытравить, кастрировать, забить, заплевать свое необузданное желание дикой природы, свое — хочу! — уродливой пристойностью педанта, проеденного молью плешивого интеллигента или импотента, который прячет свою немощность под знаком воспитанности.
Сотворил же Бог Ее и Его. И наказал Бог, чтобы не пропал род человеческий. И наделил он это желание такой сладостью! Так что, он — провокатор или сознательный враг своему, почти наилучшему шедевру на Земле?!
Если так, то веником ему под зад!
Не пожелает мать своему сыну зла. Горькими мучениями не будет испытывать его на верность и преданность ей. Сама, родив его в муках, она будет его просто любить, радоваться тому, что он ест, что говорит слово «мама» и что нуждается в ней. И только где-то там, в глубине души, чуть-чуть таить самую корыстную из всей материнской корыстности надежду: что и он ее любит. Требовать чего-то большего — уже не материнское чувство, оно будет больше похоже на сделку: ты мне — я тебе.
А Бог рожал не в муках. Он взял и родил. От скуки. От нечего делать. И чтобы как-то коротать время — а, как известно, время у Бога бесконечно, — глядя со своих высот на бессмысленную суету человеческого рода, как это делаем мы, просматривая остросюжетный художественный фильм. Бог создал себе игрушку. И пусть. И спасибо ему за это. Спасибо, что из миллиарда пылинок мира он создал нас, людей, и наделил логическим мышлением. И что научил нас рисовать и строить дома, петь и играть музыку, сочинять стихи и писать сказки. А еще... любить. Все это выросло из одного, Богом данного нам понятия: я хочу!
И я хочу. Я не могу не хотеть. Я — посуда, переполненная спермой. Она заливает мои мозги. Одурманивается ясность, зажигается нервная жадность в глазах, кровавым бычьим отливом. И дрожью пронзает тело. Каждая мышца в нем требует освобождения...
Настоящее пекло эта весна! Не с кого умный пример взять. Все с глазами солнечных идиотов.
С бездумной легкостью полупьяного выкидываю себя из квартиры в уличный бражный хмель...
«Офис» — так называли гримерку номер шесть сами актеры, которые там сидели, гудел гулом небольшого ядерного реактора. Немного постояв под дверью, постучал.
— Свои все дома, — услышал ответ, но понимать это нужно было так: двери не закрыты, чего дуреть.
Вошел. Встретили по-разному, но без неприязни. Шулейко, чей голос я услышал еще за дверью, с красным лицом, впрочем, как и у всех (их было шестеро), сразу съязвил:
— Ну конечно, с таким нюхом пройти мимо — так потом всю ночь спать не будешь, что пропала халява.
Я отреагировал без обиды: