Они будоражили тебя, мой диван-мученик. Ты восхищался ими, любил их. И незаметно пролетело время...
Держись, родимый, держись! Будем жить. Будем!
Я рассчитался со Светой, как договаривались.
— Захочешь еще меня увидеть— знаешь, где найти! — сказала Света и пошла на коридор одеваться.
Я начал убирать со стола, как вдруг услышал:
— А где мои туфли?
Я выглянул из кухни.
— Где поставила, там и ищи.
— Я их здесь поставила, — Света показала место, где стояла моя обувь.
— Значит, там и должны быть, — сказал я и снова исчез на кухне.
Через несколько минут у меня за спиной закричала Света:
— Вор! Ты вор! Ты украл их, украл! Здесь их нет...
Несколько мгновений я глотал слюну. Куда-то провалился язык. И я ничего не понимал.
Света кричала:
— Отдай, слышишь, отдай! Тебе это даром не пройдет. Думаешь, на дурочку напал?! Дудки! Боком они тебе выйдут!
Мое бешенство было совершенно реальным. Правда, я не знал, какое оно, в сущности, есть. И, как в бубен, громко крикнул:
— Бонзай!
Света замолчала: испуганно вытаращилась на меня неподвижными глазами куклы.
— Что? — тихо, спокойно спросил я.
— Туфли, мои туфли. Итальянские. Семьдесят баксов... Их нет... Где они? — быстро и требовательно говорила Света.
— Молчать!— обрезал я обвинения моей гостьи. — Пойдем, покажешь, где ты их оставила.
Мы вышли в коридор, где у меня стоял старый, неработающий холодильник, который служил сундуком для всего, что можно было туда запихать: пустых банок, бутылок, старой обуви.
— Здесь, — уверенно показала Света.
Туфлей не было.
— Отдавай! — требовала Света.
— Да не брал, честное слово, не брал, — оправдывался я перед Светой.
— Издеваешься! Я скажу своим хахалям— они тебе морду набьют. Отдавай, слышишь! Иначе я шагу отсюда не сделаю. Туфли итальянские, семьдесят баксов!.. — брала высокие ноты Света.
И видя, что я стою, как лавка на городской аллее, зашла в комнату, села на диван, и оттуда пригрозила:
— Пока не отдашь — хрен выгонишь!
Я совсем растерялся. Эта глупость никак не помещалась в моей голове.
Я заглянул в ванную, осмотрел все углы — нету; посмотрел на антресоли — нету; в холодильнике, который служил сундуком, — нету. Мне стало нехорошо. Ну не брал я их, не брал — Богом клянусь! И тут мысль — даже жарко стало — будто я забыл закрыть дверь на замок. И пока мы трахались, кто-то неслышно зашел и украл эти злосчастные туфли. Семьдесят долларов все-таки! Чем отдавать? Как докажешь, что ты не был в сговоре с тем вором? Даже рука дернулась, когда брался за дверную ручку, чтоб проверить. Дверь была закрыта на замок. Теперь я вообще ничего не понимал. И совсем глупое подумалось: может, я действительно их где-нибудь припрятал да забыл? Ерунда полная! Где искать еще — я не знал.
Я зашел в комнату, стал перед Светой.
— Давай разберемся спокойно, — сказал я.
— Что спокойно?! Не вешай мне лапшу! Они птицы крылатые: замахали крыльями и в форточку улетели? Я в милицию заявлю. Ты попал, понял! Цепляешь таких, как я, а потом обворовываешь и думаешь, что они молчать будут, побоятся заявить!..
Я громко рассмеялся.
— Ты жлоб, жлоб! — почти кричала Света.
Наконец, успокоившись, я сказал:
— Расставь ноги!
— Что?! — задыхаясь, спросила Света, поняв мою просьбу по-своему.
— Ноги расставь и посмотри под диван, — повторил свою просьбу я.
Ожидая подвоха с моей стороны, Света медленно опустила голову, немного раздвинув ноги, заглянула под диван.
Как раз между ног, под диваном, стояли черные, остроносые, на высоких каблуках, итальянские Светины туфли.
— Я их туда поставил, чтоб украсть?— мягко спросил я Свету.
Света покраснела и, глядя на меня из-подо лба, немного надув губы, как-то безвинно шепнула:
— Прости.
Только теперь я заметил, что Света красивая и ей не больше двадцати лет: беловолосая, круглолицая, с серыми глазами, прямым, немного вздернутым на конце носиком и небольшим ртом с пухлыми губами.
Света сказала:
— У меня было такое: один ментяра к себе пригласил, обобрал — и туфли, и деньги, и даже бикини французское, а потом выгнал среди ночи. И пожаловаться некому было...
— Иди, — без злости и раздражения сказал я.
— Прости меня, прости! — потянулась ко мне Света.
— Сказано тебе — иди, — стоял я на своем.