— Приедешь. Будет повод, тебе же нравится это, — и я попробовал прижать Лину к себе, чувствуя, как сладкое желание снова возникает во мне.
— Нет-нет, — мягко оттолкнула меня Лина. — Вечером. Я еще буду ночевать, — и, встав с дивана, начала одеваться.
Вечером Лина не пришла. Я был очень рассержен, так как из-за нее даже репетицию отменил, которую должен был проводить в качестве режиссера.
В прошлом году я восстановил спектакль, который долго не показывали, так как он требовал замены актеров: предыдущие исполнители главных ролей уже не смотрелись, как говорят, выросли из этих ролей, и на замену им нужно было вести молодых, что я и сделал. И именно этим вечером мне предложили провести репетицию. Пришлось врать, чтобы отказаться, сказать, что съемки на киностудии. Вот поэтому и злость моя была обоснованна. И еще, что-то там почувствовал, отчего мне стало неуютно, тоскливо. Может, позвонить кому-нибудь? Поздно, наверно. Двенадцать ночи. Все же достал и начал листать записную книжку с телефонными номерами, и не мог остановиться на ком-нибудь. Наташа — даже три их у меня, Галя, Таня, Нина, Рита, Оксана, Валя...
— Алле, Люду можно?
— Посмотрите на часы, если имеете, — в трубке мужской низкий голос, — Люда спит. Передать ей утром что-нибудь?
Я положил трубку. Очень не хотелось быть одному. Даже не припомню, чтобы такое когда-нибудь со мной было. Опять начал листать записную книжку. Света! — почему бы и нет? Сама говорила: когда пожелаешь... и даже бесплатно. Вдруг гуляет где-нибудь по бульвару?
Я выскочил на улицу. Свет фонарей слабо пробивался через плотную листву кленов, и бульвар казался сумрачным и затихшим. Окутанный мягкой, ласковой ночью, пропитанный тонкими ароматами зелени, сирени, жасмина, он утопал в ленивой дреме, все свои дела отложив на завтрашний день.
Прошелся вдоль по бульвару. Светы нигде не было. Только редкие парочки на лавках.
Вернулся домой злой и дикий. Вино, закуска на стол — начал гудеть. Выпил все. Головой уткнулся в подушку.
***
Театр словно замер: пустой, тихий, спокойный. Оно и понятно: весна везде и всем. С какими-то отрешенно безумными лицами по улицам прогуливались люди, и в глазах у них было все, что хочешь, только не серость насущных проблем.
Становились бешеными собаки, сбивались в свору. Насмерть забивали друг друга кобели за право быть первыми на празднике сучьей течки. С кровавыми глазами бросались на соперника, острыми клыками раздирая кожу, кусками выдирая мясо. И никто не хотел уступать. Никому не было страшно. Необъяснимой силой желания и жажды утверждали себя великой истиной — быть!
Каким-то ярким, наглым цветом зеленели листья на деревьях, трава на газонах. Машины на улицах гудели по-другому, совсем не так, как в зимние холода. Все, от самой безмозглой маленькой пылинки до фантастического человеческого мышления, переполнялось весной.
Только занятые в «Полочанке» старались не замечать всей этой великой безрассудности космического воздействия. Как тягловые лошади, впрягались в оглобли, топтались на месте, не имея силы вырваться из болота «нерешенности».
Андрон нервно теребил бороду, актеры за кулисами ругались про себя и не только про себя... Я тоже никак не мог собрать свой образ в какой-то целостный рисунок. Не знаю, как кому, а мне всегда нужно увидеть свою роль как бы сбоку: словно в фильме, или пусть даже во сне. Только тогда я начинаю ее чувствовать и понимать. А пока у меня, как у слепого: ночь — день — все сумрак. Я не мог ни за что зацепиться. Спокойной лодкой плыл по тихой воде средь ровных берегов. И это меня совсем не радовало. Я начинал срываться: пока только словом, до водки дело не дошло. Тогда я пытался взвинтить себя — это для меня не новый способ поиска. Пользовался им и раньше. И он, случалось, давал результат. Иногда, можно сказать, на ходу вскакивал в роль, как в автомобиль, который на всей скорости пролетает мимо. Я зажигал себя до последнего светлячка, который мог во мне вспыхнуть, дать хоть маленькое сияние ясности и чувств или хотя бы незаметную искорку, способную привести к взрыву. Но опять-таки: ни светлячка, ни искорки. Труха какая-то. Она не то что гореть, тлеть не хотела, даже малю. сеньким дымком коптить.
Иногда мной овладевало отчаяние. О, это чувство бестелесности, пустоты и невесомости, тупого отсутствия всего. Как во сне: хочешь крикнуть — и не можешь, поднять руку, чтоб защититься — и не под- нимается. И некому пожаловаться на свою немощь. Один. Сам с собой.