— Будь что будет. Актеры тоже люди. За нас! — сказал Ветров и выпил.
У меня после репетиции действительно запись на радио и десять страниц текста. Но, честно говоря, это была не основная причина моего отказа. Я наконец-то начал чувствовать внутреннее состояние своего героя. Но еще пока слабо, неуверенно, и я всеми чувствами старался втянуть его в себя, запомнить. Это нужно было делать сейчас: в эти минуты, секунды, в эти мгновения. Потом будет поздно. Как нежданный звук, который резко возник — и его уже нет. Не остался в памяти, не запомнился. Я ходил, я что-то говорил, у кого-то что-то спрашивал и кому- то отвечал. Я смеялся и шутил, но во всем этом был уже не я. Через секунду я не помнил то, что только что говорил, не слышал, что делал, что происходило вокруг меня. Я исчез как зернышко в почве, которое начинало давать жизнь новому колосу. В почве моей души медленно прорастал тот, кто так долго не хотел появляться. Я боялся растерять это чувство или, не дай Бог, совсем утратить.
Последний час репетиции прошел спокойно: никакой ругани, никакой грубости по отношению друг к другу. Мои чувства меня не обманули. Сценическое пространство, по которому я двигался — а это был уже совсем не я — и где звучало мое слово и дыхание согревало близких, понемногу представлялось мне другим миром; деревянный пол под моими ногами превратился в песок, траву, камень; кулисы — в нетронутую глухомань пущ и боров; темный пыльный задник светился звездами далекой старины. А главное — чувство. О, это хмельное, чуть ли не первой влюбленности, святое чувство не самого себя!
Это заметил и Андрон. Орбиту, которую я для себя обозначил и по которой с осторожностью хищника подбирался до решающего прыжка, он не нарушил ни звуком, ни жестом. Андрон сам превратился в охотника, добычей для которого был я, точнее, мой результат. И он ждал его, затаив дыхание, со страхом, с надеждой. Он молился на этот результат. Он молился на меня. Ведь только я, и никто другой, мог сейчас его показать и тем самым вознести на крыльях признания Андрона как режиссера, утвердить его профессионализм работы с актерами. Андрон молился на меня.
Я был Богом!
Ровно в четырнадцать часов Андрон объявил:
— Репетиция закончилась. Вечером работаем по расписанию. Прошу не опаздывать, — и обратился ко мне: — Александр Анатольевич, вас попрошу на минуту задержаться.
«Ну вот и началось выяснение отношений», — подумал я. Сначала хотел повернутся и уйти: рабочее время закончилось. Только это совсем уж неуважительно было по отношению к режиссеру. Подошел к Андрону, который стоял в зале возле самой сцены.
— Тебе мое отдельное спасибо, — и Андрон протянул мне руку.
— Это мстительная шутка? — смутился я от такой неожиданности.
— Самая искренняя правда, — без всякой усмешки ответил Андрон. — Наконец произошло. Ты почувствовал свой уверенный шаг, и я знаю, дальше ничто тебя не собьет. Спасибо.
Мы пожали друг другу руки. Несколько пар удивленных глаз заинтересованно наблюдали за нами из-за кулис.
***
Запись на радио задерживалась. Сорок минут инженеры не могли настроить аппаратуру: фонило, звенело, шел какой-то побочный шум. Инженеры ругались.
Так случалось не раз. Записывающая аппаратура старая - ей давно пора на свалку. Но выкинуть - это не купить новую. А вот купить - вопрос практически неразрешимый. «Мани, мани, мани!» - как поется в песне из фильма «Кабаре».
Актеры тратили время впустую. Актерское время всегда кому-то подчинено: режиссеру, директору, помрежу, балетмейстеру и др. Актер — подчиненный!
Наконец подали знак, что можно работать.
Я закрылся в маленькой студии, куда не проникал ни один посторонний звук, сел перед микрофоном. Я любил эту мертвую тишину студии. Из аппаратной прозвучала команда режиссера:
— Пожалуйста, на пробу.
Я прочитал несколько фраз из текста.
— Прекрасно, будем писать, — режиссерский голос из аппаратной. — Начали!
— Земля под белыми крыльями, — зазвучал мой голос в микрофон.
***
Лина позвонила через несколько дней. Сказала, что вынуждена была срочно вернуться домой: заболела дочь. Узнала про это, когда позвонила после института домой, и так спешила, что не смогла меня предупредить.
Не знаю, почему, но я ей не поверил. Она поступала так уже не раз. Да я не очень по этому поводу переживал.
На Линин звонок ответил обычно: все, что ни делается, — к лучшему. Будешь в Минске — заходи.
***
Есть роли, которые играешь легко, после них не устаешь. А есть — после которых ни ног, ни рук не чувствуешь. И голова — как топором ее оглушили: резко поднимается давление. И тогда одно желание: быстрее домой, принять душ и, вытянувшись на диване, смотреть телевизор.