Вначале без всяких тостов попробовали текилу.
— Ничего, пить можно, — сказал я.
Света сморщилась, ей не очень понравилось. Потом я налил шампанское.
— Я поздравляю тебя. Дай Бог, чтоб то лучшее, что несет в себе жизнь, не обошло стороной твою тропинку надежды. Верь и знай, что все еще впереди. Радости тебе и здоровья, — был мой короткий тост.
Света поблагодарила, мы поцеловались и выпили. Потом я пил текилу, Света — шампанское.
Я уже давно не бывал ни в кафе, ни в ресторанах. Хотя раньше, в студенчестве, любил в них посидеть, послушать музыку, потанцевать с незнакомкой. Одним словом, «побалдеть». Обычно мы ходили в ресторан «Лето». Сбрасывались по пять рублей, и это даже было слишком. Этот ресторан мы выбрали из-за его оркестра. Репертуар его состоял в основном из блюзов и медленных мелодий, которые нам очень нравились. Да и сам ресторан был очень уютным, чистым и даже немного интимным. Другие рестораны, которые мы знали, были похожи на стадион: большие, шумные, бездушные, с музыкой, от которой уши закладывало. Наше «Лето» было настоящим летом: ласковым, уютным, теплым. Все было знакомо, как дома. Можно было действительно расслабиться и не бояться, что тебе может кто-то нахамить, испортить праздник. «Лето» — это был праздник души, праздник созревания, первых самостоятельных шагов, которые мы делали, оторвавшись от родительской опеки. Это был наш выбор. Спасибо тебе, «Лето», за все.
Кафе, в котором сейчас мы сидели со Светой, было небольшим, но в нем очень уж отдавало казенщиной. Вроде и тихое, и музыка уши не закладывает, а какое-то холодное, неуютное. Только мерцающий огонек нашей свечки скрадывал это грустное безразличие.
Мы пили не спеша, смакуя (текила начинала мне нравиться все больше), заглядывая друг другу в глаза. Наш разговор был ни о чем. Никаких вопросов и ответов, никаких решений насущных проблем и обсуждений серьезных тем.
Пили, закусывали, говорили, смеялись.
Горела свеча.
Мы медленно отделялись от всех. Плыли на свой маленький островок, на котором кроме нас никого не существовало. Наша музыка звучала в нас самих и именно такая, которую мы хотели слышать.
Пути Господни неисповедимы. Тем и велик Он, равных себе не зная. Ведь если знать все наперед, умереть можно. Никакой жизненный поворот ни будет тебе загадкой и неожиданностью, ни открытием, ни радостью, ни болью. И не станет перед тобой вечный вопрос, вопрос жизни и смерти. Будешь течь, как вода из крана: ровно, тихо.
Я уже даже был рад, что Света вытянула меня в кафе. Дома — это дома. А тут совсем другая обстановка.
Тут за наш стол, рассчитанный на двоих, подставив стул, без разрешения, подсел парень Светиных лет. Короткая стрижка, цветная рубашка навыпуск, на среднем пальце левой руки серебряная печатка. Лицо вытянутое, худое, с небольшими глазами желтого цвета. Под носом светлый редкий пушок, который прикрывал заячью губу, когда он говорил, губа оголяла зубы.
— Здорово, Муха! — поздоровался незнакомец
— Привет, — немного напряженно сказала Света.
— Что-то ты совсем пропала, не купила ли случайно новое рабочее место?
— Это мое дело, — был резкий Светин ответ.
— Не скажи, не скажи, это как посмотреть, — сверкая глазами, сказал парень.
— А как посмотреть? — насторожилась Света.
— Долг за тобой.
— Какой долг? За что? Я же за все с вами рассчиталась, — уже немного паникуя, говорила Света.
— Нет, не за все, мы тут недавно помозговали, сделали перерасчет и получилась тонкая арифметика: с тебя еще триста долларов, и можешь садиться на любое говно, Мушка.
— Триста долларов?! Да за что? — воскликнула Света.
— За бывшее место работы, — сухо и жестко ответила заячья губа.
Я понял, что мое время настало. Тянуть дальше было бы не по-джентльменски. Эта разрисованная, обскобленная, недопеченная вошь, выражаясь блатным языком, надоела. Чувствуя себя безнаказанным, он нагло хамил, отравляя живой воздух грязью и гнилью. Меня он не замечал, я не существовал для него. Даже обидно становилось, хотя, что там обидно, зубы начинали стучать. Сдерживался, как мог.
— Молодой человек, во-первых, вы не попросили разрешения присесть за наш столик, а во-вторых, будьте любезны, оставьте нас, — тихо и почти спокойно сказал я.
— Ой-ой, — воскликнула губа. — Я думал, это памятник, а это живой человек. Здравствуй, живой человек!