— Здравствуй и до свидания! — так же тихо сказал я.
— Почему до свидания, мы еще даже не познакомились, — весело сказал губа. — Муха, это что, твой дедуля? А ты ничего про него не рассказывала. Ты все говорила, что сирота. Мы тебе из-за этого скидку делали, а выходит, обманывала нас.
Ах, как мне хотелось рвануть его на себя, кулаком заехать в его заячью губу, потом бросить на пол — топтать до животного страха этих желтых собачьих глаз.
— А может, дедуля заплатит твой долг? Мы не против. Для него, я думаю, триста долларов — мелочь, — не успокаивался парниша.
— Заплачу, внучек, заплачу, сейчас получишь, — и мои два пальца правой руки, как тиски, прищемили ему нос. Он заскулил тонким жалостливым звуком, на высокой ноте.
Не отпуская его, я поднимал его на ноги, и он ухватился худыми ручками за мою руку, со стоном тянулся вверх. Пырская слюной, губа кричал:
— Отпусти, сука, больно, отпусти! — и поскольку пальцы я не разжимал, продолжал скулить на высокой ноте.
Возле нашего столика появился человек со здоровой и толстой шеей в черном пиджаке и красной бабочке на белой рубашке.
— Какие проблемы? — спокойно и уверенно спросил он.
Я расслабил пальцы, а парниша двумя руками прикрыл свой нос. И так быстро, будто боялся, что я его опять прищемлю. Он хотел рвануть в сторону, но громила, положив на его худое плечо широкую ладонь, остановил.
— Так в чем дело? — еще раз повторил он.
— Все нормально, командир, просто внучек любит поиграть в ладушки. Мы поиграли — он проиграл. А проигравшего водят за нос. Вот я и поводил его немного.
— Да? — с усмешкой глянул на губу громила.
— Ага, — все еще прикрывая руками нос, согласно кивнул парниша.
— Иди, — легко подтолкнул его громила.
— Прошу прошения, отдыхайте, приятного вечера, — сказал громила и ушел.
Вечер перестал быть приятным. Света напряженно и тихо сидела за столиком, отрешенно колупая вилкой отбивную. Левой рукой она подпирала голову, не поднимая на меня глаз.
Белые распущенные волосы закрывали ее лицо. Стыдно ей было за все, что произошло. Стыдно и больно, что я стал свидетелем этого унижения.
Удивительно, но мне было приятно смотреть на Светины страдания. Света предложила пойти домой, и я рассчитался с официантом.
Шли пешком, так захотела Света. Да и недалеко было.
Света шла не спеша, вся в своих мыслях, и я не мешал ей. Никаких попыток поднять ей настроение не делал. Думаю, что правильно. Нужно время, самое обычное, чтобы отошло, стерлось все плохое и неприятное.
Дома Света приняла душ и оттуда вышла почти с тем же настроением, с каким явилась сегодня ко мне. Я дал ей свою чистую рубашку, и она утонула в ней. Сам переоделся в шорты и легкую маечку. Мой сервированный стол ждал нас, и мы продолжили отмечать Светин день рождения. У меня нашлась свечка, зажгли ее, и больше никакого другого света. Его и не нужно было. Хорошо и уютно было в комнате. Шум с улицы почти не доносился.
Все будто самое простое и обычное: свеча, шампанское, женщина. Но за всем этим одно вечно желанное: спокойствие.
С каким-то удивительным чувством я словил себя на мысли (и это уже во второй раз), что Света мне кого-то напоминает, что я знал ее раньше, еще до того, как мы встретились. И походка, и облик, и манера разговаривать показались мне знакомыми. Даже то, как она выходила из душа, смыв с себя французскую парфюмерию, и когда мы начинали заниматься любовью, — до пота, до крови на губах, — глубоким воспоминанием чего-то далекого, хорошо знакомого прорезалось в моем сознании.
Непонятность этого чувства меня совсем не смущала. Было даже приятно; ведь если человек нравится, то в нем все кажется тебе дорогим и знакомым. Наконец вспомнил такие минуты (а они бывают, наверное, у каждого), когда впервые посещаешь те или иные места и кажется, что ты тут уже был когда-то, многие детали тебе знакомы. Бывает, что-то впервые происходит с нами в нашей жизни, даже самое обычное событие, и мы предугадываем его исход. И он сбывается. Так и мои чувства по отношению к Свете можно просто и легко объяснить.
— Иди ко мне, — тихо позвала Света.
Как крыло бабочки, трепетало пламя свечи. Иногда испуганно и тонко, будто задыхаясь, готовое вот-вот умереть, а временами тянулось высоко и плавно, бросая свой свет широким разливом, уверенно утверждая радость существования. В какой-то момент, совсем растопив свечу, в последний раз приподнялось, отчаянно дернуло своим красным крылом и, выдохнув, медленно ушло в небытие. Стало темно... и тихо-тихо.
***
Смешно, но тут правда такая, что и не смешно совсем. Если бы сказал, что выдумал, то было бы банально и примитивно. А можно было бы про это рассказать как анекдот, для смеха. Но все-таки, мне кажется, что-то есть в этом не совсем нормальное...