Со своим школьным другом — он работал инженером в колхозе — сидели в теньке под ольхой на берегу Немана, выпивали за встречу. А как же иначе — год не виделись. Разговор, как обычно, обо всем и ни о чем. Больше про политику и про дела местные. Я спросил его: почему он не хочет взять гектаров десять земли и выйти из колхоза, стать, как говорится, фермером? Так вот, на мой вопрос друг не удивил ответом:
— А на хрена мне это надо? — говорил он. — Дети учатся, не голодные и, чтобы жить, необходимое имею. Чего не хватает, в колхозе украду. А гектары, которые ты предлагаешь взять, так я на них сдохну. Во-первых, налоги, которые жмут по самые помидоры; во-вторых, где я возьму технику, запчасти к ней? За спасибо никто не даст и за красивые глаза тоже.
— Ну, хорошо, ты... А дети? Неужели хочешь, чтоб и они так? — спросил я его.
— Нет, дети нет! — встрепенулся мой друг. — Чтоб так, как я — боже упаси! Учу и буду учить, пока есть силы. А там, может, повезет, за границу уедут, если здесь не найдем мы опоры и счастья.
— Да ты и сам еще не старый, в самом расцвете сил, можно сказать, и жена тоже. Что об этом думаешь?
— А ничего. Хозяйство какое-никакое есть. Да и колхоз пока еще существует. А когда совсем до ручки дойдет, смотришь, какой-нибудь бюргер выкупит его, а с ним и нас, как в России.
— Так у бюргера не украдешь. Враз выгонит.
— Да ну, что-то будет...
Такие рассуждения я слышал не только от него, поэтому не удивлялся им.
При всей хозяйской неслаженности каждое государство — одно целое. И город и деревня несут один и тот же дух, его, так называемой стратегии. Все то же, что и деревня, только в более разносторонних проявлениях, имеет в себе и город: и то же рабство, и то же безразличие, и те же Содом и Гоморра. Город всегда был колыбелью самых невероятных революционных начинаний, которые обязательно должна была примерить на себя и деревня. Лишь этим они и отличались, ибо никогда никаких революций деревня не рождала, добровольно не лезла в тот хомут. Только под жестким кнутом принуждения и насилия, которые раздирали, кровавили ее душу и тело.
Города, разные по архитектуре, по сохранению культурного наследия прошедших веков, по парковым насаждениям и чистоте, по развитию научных центров, а также искусству и спорту, имеют одно бесспорное сходство, как близнецов их объединяющее: холодную бездушную наглость.
Нет у них любви к человеку. И во все века не было. Мне, в сущности, все равно, откуда я: из деревни или из города. Все эти условности временного существования несут в себе непостоянство шлюхи, и очень часто, безо всякой на то причины, бросают из одной крайности в другую. И я понимаю свое сходство с моим другом, которому на хрена эта земля, как на хрена мне больше, чем я имею. Отчего пессимизм убил в нем нужду и жажду жизни, жажду стать лучше, ведь к этому его зовут костел, церковь, традиции предков.
***
Только тем и живу, что пью, ем, плаваю, сплю. Удовлетворяя свои инстинкты, уподобляюсь животному, не более. Икая жирной отрыжкой отчаяния, спокойствия, безразличия, со свинской тупостью тяну минуты жизни, которая сейчас качает меня своих волнах условности.
Ни остротой чувств, ни сознания не отличаюсь: какая-то мыльная, скользкая тишина. Будто не живу настоящей жизнью, со стороны за всем наблюдаю, смотрю какой-то серый, бездарный фильм и не делаю никаких попыток, чтобы что-то изменить.
Правда, сразу может возникнуть вопрос: а что и в какую сторону менять? Да и зачем? Отпуск — отдыхай! Нежься под солнцем, купайся, любуйся белыми бабочками-пушинками, от которых пестрит в глазах, если следишь за их неровным, броским полетом; слушай, как разговаривает сад, почти неслышным шепотом рассказывая про что-то свое, только ему известное, и может, даже про тебя, что наконец вернулся, навестил его, вспомнил; обжигайся холодной росой, которая зажигается разноцветными бусинками под молчаливыми утренними стрелами огненного солнца; смотри в ночное небо на Луну и звезды — и думай, если получается думать... И все! И нечего больше терзать себя глупостями насчет каких-то перемен. Мечтал же я в городе о том, чтобы никто не стоял надо мной, не посягал на мою свободу, мое что хочу — то и делаю, куда надумал, туда и иду.