Одиноким человек приходит в мир, одиноким движется по жизни, одиноким отходит в вечную тьму. Никто никогда не возьмет на себя его муки, его боль, его страх и отчаяние, его ужас перед последней чертой...
Я купил хлеб, спички и решил навестить друга, который жил около магазина. Прихватил с этой целью бутылку вина.
Здесь нужно сказать несколько слов о друге. Раньше он жил в Минске, работал на стройке. Был и плотником, и штукатуром, и маляром. Почти все умел, что касалось строительства. Но оно никогда не было его мечтой, его единственным великим желанием и любовью. Была вынужденная необходимость зарабатывать на кусок хлеба и одежду. Он мечтал о театре, о сцене... Он видел себя артистом и никем другим. Он был им, он родился им... Не получилось...
И как часто бывает в жизни, не смог переключить себя на другое... А был, пожалуй, самый умный в школе — участник всех научных олимпиад: математических, химических, литературных. Да все зря! Ничто не увлекало больше, ничто не перебило мечту про театр: болезнь оказалась неизлечимой. И поплыл по течению жизни выброшенной щепкой. БАМ, стройка в Сибири и, наконец, стройка в Минске ослепили, оглушили мечту, и легла она в нем на дно души, как ложится на грязный асфальт осенний желтый лист, которому уже никогда не взлететь на дерево и не стать вновь зеленым.
И вот уже более пяти лет Вова (так звали друга) покинул Минск и жил в родительском доме (родители давно умерли), нигде не работая. Жил на то, что свою минскую квартиру сдавал то ли племяннику, то ли племяннице, которые за это что-то платили, и это позволяло ему как-то существовать. Сколько видел его за последние годы, ходил он всегда — и зимой и летом — в старом, видно, оставшемся еще от родителей ватнике неопределенного темного цвета, штопаных штанах, стоптанных, высушенных, как кость (понятно, никогда не ваксовались) кирзовых сапогах. Пил он каждый день с тех пор, как уехал из Минска. С длинной дедовской бородой, которую огпустил, он был похож на семидесятилетнего старика, хоть за плечами еще полсотни не имел.
Как только я переступил порог дома, в нос ударило затхлостью и вонью. Будто окунулся в поток грязи из сточной канавы. Заплеванный черный пол, множеством затоптанных на нем окурков, слева от стены, друг против друга, две неширокие железные кровати, с перевернутыми сбитыми подушками, одеялами, матрацами. Справа от входа, с обломанными двумя ножками, наклоненный к полу диван, разукрашенный рыжими пятнами с беловатым обводом. На стенах рваные, выцветшие, грязно-свелого цвета обои с черными точками от погашенных о них сигарет.
В доме, кроме хозяина, было человек семь мужиков в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти лет. Некоторых я знал, лица других были знакомы, но имен не помнил, а двух самых молодых вообще видел впервые.
Неожиданностью и полным дисбалансом была среди них молодая, лет двадцати, может, немногое старше девушка. С короткой стрижкой, достаточно большими, светлыми, с зеленоватым оттенком глазами и немного вытянутым аскетическим лицом. На ней были кирпичного цвета кофточка, светло-розовые штаны, на ногах — белые босоножки. Это был резкий контраст среди грязи и однообразной серости мужских одежд.
Кроме хозяина и девушки — в ее взгляде на меня я прочитал неподдельную заинтересованность — мое неожиданное появление встретили почти враждебно. Так бывает, когда к стае, которая бешеной привязанностью тянется за сучьей течкой, хочет прибиться еще один кобель.
Весь этот домашний рисунок завершал стол с десятком пустых бутылок, черной буханкой общипанного хлеба и насыпанной на газету солью.
— О, мне тут нечего делать! — сказал я и обратился к хозяину: — Вова, если есть время, я бы поговорил с тобой наедине, но думаю, в другой раз, — и повернулся к выходу. Вова остановил меня.
— Подожди! — вскликнул он и обратился к присутствующим: — Мужики, все! Бутылки пустые, расходимся.
Нехотя поднимаясь, гости покидали дом. Некоторые, кто меня знал, выходя, здоровались за руку, но с какой-то натянутой полуулыбкой. Они будто от вкусного корыта отрывались.
В доме остались только Вова, девушка и я. Она даже не шевельнулась, чтобы попытаться покинуть помещение, будто была у себя дома. Светло-зеленым взглядом смотрела на меня внимательно и заинтересованно.
— Ну, здорово, браток! — протянул мне руку Вова. — Говорили, что ты приехал, да все никак не мог до тебя дойти. То пьяный, то погода жаркая — из дома не выйдешь, в яичницу спечет, — смеялся он.