— Нет-нет! — отстранилась Валя. — Соседи видели, как я заходила к тебе, слухи пойдут, если задержусь, — и более оптимистично добавила: — Найдем еще время, обязательно найдем! — и поцеловала, прикусив мне нижнюю губу.
Стало легче, когда остался один: все-таки какое-то напряжение при разговоре с Валей испытывал. Невольно возникало чувство обязанности, ответственности за что-то. Хотя за что отвечать и кому быть обязанным — не находил.
Я был человек свободный, Валя замужем, у нее дочь (в это время она гостила у бабушки, Лешиной мамы, куда он и собирался ехать), никаких обязательств друг другу мы не давали. Просто получилась не совсем стандартная жизненная ситуация (да и опять-таки, как посмотреть на это?!). Одним словом — небольшой роман, любовная интрижка. Издержки жизни: ее маленькие радости и разочарования.
А они всегда рядом идут. Они соль и перец жизни. Пришли с первым человеком на землю — и не будет им конца до исчезновения рода людского. Никаким фарисейским пуританством не затоптать эти радости, не искоренить этот полет души... Он сильный, он желанный, он вечный...
Человек по-настоящему живет в единстве с природой, когда он хочет и может любить женщину не только зацикливаясь на каких-то духовных понятиях, но и физически, как это делают тигры, киты, быки, собаки, кони, слоны, жирафы... Тогда человек возвышается до высоты Бога и Дьявола: он великий святой и великий грешник.
Я — великий святой!
Я — кит, я — тигр, я — бык, я — лошадь, я — собака, я — слон, я — жираф...
Я — великий грешник!
Перед кем стать на колени и повиниться — пока не знаю. Если только перед всеми. Но тогда пусть и все станут передо мной. «Кто из вас без греха — пусть первый бросит в меня камень», — сказал Он. И никто не бросил.
***
День клонился к вечеру — и стало легче дышать.
Я выбрался на Неман и, отыскав более-менее уединенное местечко — весь берег был заполнен купальщиками, а компании мне совсем не хотелось, — долго плавал. Потом пошел другим берегом по обезвоженной жарой колючей, ломкой траве, чувствуя тихое спокойствие в сердце. Наткнувшись на сухую ложбинку с высокой осокой, упал в нее и зачарованно слушал пение птиц. Где чей голос, было невозможно отличить. Они, казалось, вступали в смертельный поединок между собой, не желая уступать друг другу в музыкальной утонченности и красоте. Надрывая до отчаяния свое сердце в этом многоголосье, которое, казалось, взлетало выше облаков и даже выше солнца, они будто желали донести до Бога, до Его святого, праведного суда необъяснимость подаренной им вечности...я закрыл глаза и слушал, слушал... И мне вдруг начало казаться, что я слышу совсем не полифоническое пение, а одну целую, продуманную до тонкостей песню. Стройная мелодия пробивалась до моего слуха, но, к сожалению, я не мог ее запомнить, чтобы потом записать и донести до других, ибо ноты для меня — темный лес.
Какая-то трагическая красота была в звучании. Я слушал — и чувствовал, слушал — и понимал, слушал — и любил... И не мог никому рассказать о необычном состоянии моей души, чтобы все эти чувства не умерли во мне одном, не закончились на таком неожиданно-тайном взлете моего сознания.
Если бы Моцарт, или Чайковский, или Бетховен те открытия, которыми наделил их Господь, замкнули в себе и никогда не вынесли на суд слушателей — на зависть, на радость, на ненависть, на любовь, и только сами этим наслаждались — их можно было назвать преступниками. Сокровище, подаренное им небесами, принадлежало всем: начиная от самой маленькой травинки и кончая высшим разумом, что сотворила природа, — человеком. Это их общее достояние. Достояние жизни и смерти. Достояние вечности. И если бы даже кто-нибудь из тех, отмеченных Богом, воскликнул: «Я слышу голос Господа, но не могу вам его передать, не умею!» — и это не было бы оправданием: они должны были научиться, должны были уметь. Их земные миссии заключались в том, чтобы быть проводниками, посредниками между Высшим Творцом и всем живым на земле.
Я же не умел... Ведь я не Моцарт, не Чайковский, не Бетховен... И я не проводник и не посредник.
А песня звучала: высокая, неземная. И плакать мне хотелось, и смеяться.
***
Я встретил Виолетту в половине двенадцати ночи в своем дворе. Сидеть дома было невмоготу, я нетерпеливо ходил под сенью яблоневого сада, который спел сейчас крупными пахучими плодами, низко нависая надо мной. Две яблони белого налива, которые росли от улицы, уже даже сейчас могли порадовать спелостью своих плодов, особенно те, которые висели на самой верхушке и были лучше других обогреты солнцем. Чтобы попробовать эту, пока еще первую, раннюю сладость, я брал длинный шест и начинал сбрасывать их с вершины. При этом нужно было обладать умением, чтобы падающее яблоко поймать руками, а иначе оно, ударяясь о землю, трескалось или разбивалось на две половины. А тогда уже и вид не очень эстетический, и вкус не тот. Совсем другое — подхваченное руками, словно дар звездного дождя, в своем круглом желто-зеленом завершении, нагло скалясь своим совершенством, не имея ни одного изъяна, ни одного порока природы, оно полностью владеет твоим увлечением и любовью, твоей фантазией. И какая-то жесткая невыносимость нестерпимого желания начинает всего тебя трясти, заставляя быстрее впиться в него зубами, познать до этого неизвестное, никогда неповторимое, тайное наслаждение, открывая для себя что-то новое, удивительное, неожиданное. Ведь ничего на свете не бывает абсолютно схожим. Даже с одной и той же яблони каждое яблоко разное: и внешне, и на вкус,