Я даже подпрыгнул от неожиданности, когда Виолетта дотронулась до моего плеча: в своих мыслях стоял спиной к улице, и не слышал, как она, открыла калитку, вошла во двор.
— Чего испугался? — удивилась Виолетта.
— Ты появилась, как привидение: неожиданно и неизвестно откуда.
— Но ты же ждал меня, — больше утвердительно, чем просительно сказала Виолетта.
— Даже очень ждал,— признался я искренне и даже немного взволнованно.
Мы обнялись.
Виолетта пахла парным молоком. У меня закружилась и поплыла голова: запах детства! Он ошеломил меня неожиданностью. Я задыхался от его чистоты и светлости, от боли за невозвратность тех минут, которые никогда не обласкают явью...
Я задохнулся, я заплакал, я засмеялся, я затосковал.
Так пахла мама.
— Пойдем на Неман, — предложила Виолетта.
Я сразу согласился. Прихватив полотенце, прямиком через огород, мы выбрались на берег. Идти было легко — большая полная Луна хорошо освещала все изъяны дороги, которую я мог бы пройти и с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись.
Это была дорога моего детства, моей юности и моей уже взрослой жизни. Сколько раз топтали мои ноги эту узенькую, чуть заметную тропинку, которая почти полностью зарастала травой до моего приезда. А иногда, после весеннего половодья, совсем пропадала и оживала вновь под моими ногами, когда я приезжал — один Бог знает! Моим нервом, жилкой моей, солнечным лучом на ладони, крылом взлетающей птицы была эта тоненькая ниточка к Неману. А еще моим ангелом-хранителем, моим желанным сном и моей явью, которая обязательно сбывалась каждый год. Так как я мог на ней споткнуться и упасть, разбить нос или покалечиться?!
Неманская вода обмывала нас только ей присущей мягкостью и теплотой. Она светилась под полной Луной желто-синей ровной дорогой, которая будто задремала на ночь, застыла, припрятав стремительное движение для нового дня. Отражаясь темной полосой, стоял в ней другой берег, заросший вербами и лозою. И внешне никакого движения: ни дуновения ветра, даже звездочка не чиркнет по небу.
Только звуки оживляли: соловьи в лозах да вольный скрипучий голос дергача.
Весь этот рисунок виделся именно таким, если смотреть на него откуда-то сбоку или издалека, умея при этом наблюдать или слушать.
Но мы с Виолеттой были непосредственными участниками всего этого ночного явления, может даже исполнителями главных ролей, без которьи это действо никогда бы не было таким, каким утверждалось сейчас.
Мы чувствовали, что вода совсем не заснула и не застыла, что ее неугомонность несет обязательно и вечное, крупинками песка и маленькими камнями касаясь наших ног. Она тянула нас за собой мощной непринужденной силой, будто приглашая взять с ней путь в бесконечность ее движения.
Как Адам и Ева, мы плавали и плюхались в этом неудержимом потоке, будто дети дурачились и смеялись, и наши руки и тела ласкали друг друга.
Даже в воде Виолетта была горячая, и я чувствовал, как исходит от нее солнечное тепло.
Я целовал Виолетту в губы, в грудь, с головой опускался в воду, целуя живот, и наощупь губами находил между ног тайное и желанное, с мягким травяным покровом. Пока хватало воздуха и я не начинял задыхаться, целовал и пил эту чашу удовольствия, разгоняя волны в стороны, с всплеском огромного кита выныривал, громко фыркая от воды. Потом опять припадал к Виолеттиным губам. Но уже она, с легкостью форели, выскальзывала из моих рук, нырнув в воду, губами пленила нетерпеливость малыша. Я горел чувствами, и вода закипала вокруг меня. Соловьиный звон забивал мои уши и солнечным блеском полнолуния слепило глаза.
Обмытые вечностью реки, ее нетронутой чистотой первородности, чья любовь к нам бескорыста и предана безоглядной правдой детской доверчивости, мы сами открывались с Виолеттой друг другу в самых тонких и нежных ласках неизведанности любви. Без оглядки. Без поправки на какие-то условности. Без боязни того, какой покажется вся наша деятельная свобода нам самим. И это бы больше касалось Виолетты, человека сельского, который, думаю, был не очень искушен в любовных утехах...