Но река, Луна, песни соловьев, недовольный скрип дергача переворачивали, перечеркивали все так называемые пристойности. Хмельным чадом безумства дышали наши сердца, теряло последнюю ясность и просветленность сознание.
И когда я мягко и плавно вошел в Виолетту, она обвила ногами мои бедра, повисла на шее. Легко неся ее на руках (сама вода держала Виолетту), с глубоким животным вздохом дикаря, я взлетел с ней на самую вершину нашего вакханального танца любви.
И обессиленных потянула нас вода за собой. Укутывая бодрой свежестью жизни, плавно несла по желто-синему пространству своей вечности. Может, метров пятьсот мы проплыли вниз по течению, полностью отдаваясь потоку. И не хотелось выходить, возвращаться назад к месту, где лежала наша одежда и откуда начинался наш заплыв.
После воды на берегу нам показалось свежо и даже прохладно — кожа стала гусиной — и мы со смехом побежали назад.
Две огромные рыбы воды... Два лунатика звездного пространства... Два отшельника людского одиночества...
Мы бежали легко и радостно, будто лошади, выбрасывая далеко вперед ноги.
Я растирал Виолетту полотенцем, потом она меня, еще минут через десять в моем доме мы пили вино. И только Луна своим светом обозначала присутствие нас двоих.
Моя кровать была старой, с железными спинками и продавленным пружинистым матрацем. Одному на нем было неплохо: как во рву лежал, справа и слева которого выступали возвышенности. Даже очень пьяным упасть с него было невозможно. А вот вдвоем было не совсем удобно: скатывались друг на друга.
Вот и разместились мы с Виолеттой на полу, бросив под себя ватное одеяло и две подушки под головы.
Темнела ночь под лунным светом. Обремененные плодами, яблони, словно младенцев, держали на ветках своих воспитанников, прилагая все усилия для их созревания. И когда удержать уже не могли и одно из них срывалось и падало на землю, неслышным стоном вздыхали.
Редкое, одинокое лаянье собак — и больше никаких звуков.
Тишина.
Лунно.
Сонно.
Только не у нас с Виолеттой. Возбужденные чувствами, мы топтали друг друга поцелуями, таранили горячими телами. Виолетта жадно пила радость блаженства и я, как мог, старался ей угодить, меньше думая про себя, исполнял любое ее желание, которое она высказывала даже самым непринужденным движением. Удивительно, но я ощущал эти тончайшие движения и желал ощущать.
Мы не заметили, как Луна исчезла и окна налились чистым, молочно-белым цветом утра. Перемятые, как белье в стиральной машине, и такие же мокрые, словно ту машину внезапно выключили, мы откинулись друг от друга, мгновенно заснули.
Казалось, спали только минуту, как нас резко разбудил голос:
— Виолетта, ты с ума сошла?
В раскрытом окне, напротив нас (окно мы не закрывали, чтобы был хоть немного прохладнее), стояла моя соседка Аня, и выражение ее лица было каким-то непонятным: то ли злым, то ли изумленно- любопытным.
— А-а-а, Анька, привет, — лениво потянулась Виолетта, забрасывая за голову руки, слегка улыбаясь.
— Ты посмотри, который час! — добивалась Аня от Виолетты чего-то умного и осмысленного.
Да только Виолетта, с легкостью ребенка и шкодницы, все Анины попытки привести ее в чувство отталкивала и пропускала мимо ушей.
— Ну, двенадцать, и что? — усмехнулась Виолетта.
— Как что? — даже покраснела от злости Аня. — А кто за тебя работать будет?
— Ты поработаешь, — легкий, беззаботный ответ Виолетты.
— Я не буду! — категорически ответила Аня. — У меня своих коров полсотни.
— Тогда наплевать! — так же беззаботно ответила Виолетта.
— Так уволят же, — убеждала Аня.
— И пусть, — зевнула Виолетта.
Немного растерянная такой безответственностью, Аня какое-то время стояла в окне молча, не зная, что сказать и как переубедить подругу в том, что относиться к своей работе так безрассудно нельзя. Ничего не придумала, кроме одного:
— Ну, ты... дурная, Виолетта.
Окно опустело, и в нем остался виден только ствол большой высокой липы, которая как раз перед ним росла на улице. Но через несколько минут в окне опять появилась Аня.