— Хорошо, я сегодня вечером за тебя отработаю, но чтоб завтра утром была обязательно.
— Буду, — пообещала Виолетта. — Спасибо, Анька!
— Нет, этим не откупишься. Только через магазин.
— Будет тебе магазин, будет.
Какое-то время Аня смотрела на нас молча, потом, будто спрашивая разрешения, уточнила:
— Я пошла?
— Иди, Анька, иди. Я завтра обязательно буду, — пообещала Виолетта еще раз.
И тут, будто только увидев, Аня обратилась кся мне:
— Добрый день, Александр Анатольевич.
— Добрый день, Аня. Почему так официальной Александр Анатольевич? Просто Шура, и все.
— Да как-то неудобно.
— Почему неудобно?
— Вы... Ты известность у нас.
— А-а-а, тогда да, известность нужно уважать. Можешь даже при обращении к моей персоне еще добавлять: «У-ва-жае-мый...»;
Аня хихикнула и, махнув рукой, бросила:
— Да ну вас...
И в окне опять остался только ствол липы.
— Завидует, завидует, — тихо смеялась Виолетта, натягивая на голову одеяло.
***
Я нарвался на скандал. Валя мне его выдала. Слухи нашей связи с Виолеттой дошли и до нее. Да и не могли не дойти. Деревня — мгновенный телефон. Еще только подумаешь, а уже все всё знают. А здесь такая открытость и неосторожность с нашей с Виолеттой стороны! Было бы удивительно, если бы наш роман остался без внимания. Можно было бы подумать, что деревня совсем умерла, спилась, заплесневела безразличием. Но — нет! Остро приняла: легко, радостно, живо. Заговорила, засплетничала. Понесла на сорочьем хвосте из конца в конец отличную новость, на разные лады смакуя и тешась ей. И, конечно, не могла не дойти и до Вали. Донесла. Как и должно было быть.
Я как раз завтракал, когда Валя взбешенной волчицей ворвалась ко мне в дом. Она топала ногами, кричала, используя такие эпитеты, как сволочь, блядун, подонок, бабник, паскуда, мразь... Я думал, она меня укусит. И только переживал за одно: чтобы соседи не услышали. Мне-то что — как с гуся вода. А у нее муж. У меня отпуск закончится — я поеду. А ей тут оставаться жить. Да и не обещал я ей ничего. Наконец, не соблазнял даже. И тем более не заставлял, не насиловал. И уж совсем мне не нужно, чтобы Леша начал что-то подозревать.
Вначале я пытался как-то успокоить Валю, убеждая ее в том, что она сама себя выдает. И если с улицы кто-нибудь услышит, то все поймут про наши отношения. А это ей совсем не надо. Пусть подумает про семью, про мужа. Наконец, про свой собственный авторитет.
— Плевать мне на авторитет! — кричала Валя. — А муж никуда не денется. И не держи меня за дуру. Я все понимаю. Связался с этой шлюхой, которая прошла через все руки. Она что, более сладкая, чем я, умеет что-то такое, что я не могу?
И оскорбительные эпитеты опять сыпались на мою голову.
— Если не порвешь с ней — все окна повыбиваю, — не унималась Валя.
Я пытался приводить новые доводы о том, что она только вредит себе, но все зря. Как глухая тетеря на токовище, она слышала только себя.
В конце концов, не выдержав этого крика, я подошел к Вале и не сильно, но достаточно хлестко отвесил ей пощечину. Валя мгновенно стихла, удивленные круглые глаза наполнились слезами. Она мгновенно выскочила из дома. Я прислушалй к себе. Сказать, что был взволнован — совсем нет. Наоборот: необыкновенное спокойствие овладело мной. А еще через какое-то время мне стало смешно: с такой открытой ревностью я встретился впервые. И, пожалуй, по-настоящему понял смысл поговорки «Не будите спящую собаку».
С Валей мы больше не встречались. Все остальное время моего отпуска, а его оставалось немногим больше недели, я проводил с Виолеттой. Днем она шла домой, заходила к Вове, чтобы хоть что-нибудь приготовить ему поесть, потом на работу, а на ночи приходила ко мне. Чаще всего мы ходили на Неман, плавали, любили друг друга.
Удивительным образом музыка тех ночей западала мне в душу. Я забывал про все невзгоды жизни. Город отходил куда-то далеко, утопая со всеми своими проблемами и сложностями в светле и легкости, которые владели мной во время наших встреч с Виолеттой.
А, может, это было только потому, что рядом была Виолетта? Но все-таки я чувствовал, что тут присутствует что-то еще, более глубокое и заметное. И оно не могло не зацепить, не присоединиться к тем чувствам, которые возникали от присутствия женщины.
Совсем неожиданно для себя я осознал: первоосновой всех моих чувств была именно она, земля моего детства, земля моего первого слова и первых шагов. Первым дождиком на лице и солнечным лучом на ладони. Первым ощущением вот этой реки.
И все вместе — женщина и земля детства — соединялись в отличительный знак, выше которого ничего не было и не могло быть. Он перечеркивал все нелепости суетливой жизни и начинал звучать мелодией, которая так глубоко западала в душу.