И в этот момент, ах, как мне хотелось бросить тот город, со всей его грязью и вонью, и навсегда вернуться сюда, в тихое и спокойное, где вечность ревниво стережет продолжение рода людского и его смерть. От этой мысли саркастическая усмешка скривила мои губы. Чем дальше от истока своего детства, тем ближе к его осознанию.
Как-то ночью мы с Виолеттой услышали, что у двери со двора кто-то скребется. Сразу подумали, что показалось. Да нет — скребется кто-то. Тихо, словно мышь пол грызет. Я осторожно вышел в сени и отодвинул задвижку, на которую всегда на ночь закрывал дверь. Потом быстро дернул ее на себя и резко открыл.
На пороге на коленях стоял Вова, держа в руках тонкую, продолговатую, похожую на лезвие ножа железную пластинку. Просовывая ее в проем между дверями, он пытался отодвинуть задвижку, чтобы открыть дверь.
Такую процедуру он проделывал не однажды, еще в далекие годы, когда мы собирались на утреннюю рыбалку или по грибы. Еще солнце не вставало, Вова, чтобы не будить остальных моих домочадцев, таким образом открыв дверь, тихо входил и будил только меня.
Понятно, что это осталось в памяти. И вот теперь он пытался использовать давний опыт. И я помог в его старании.
Вова был сильно пьян. Что-то неразборчиво бормотал:
— Не нужно с ней... оставь... моя... ты уедешь... отдай... я пропаду совсем... не приходит она... оставь...
Виолетта стояла рядом и тоже слушала.
— Хорошо, хорошо, оставлю... Давай встанем.
Я попытался поднять Вову с колен, но у меня ничего не получалось. Невысокого роста и не очень плотного телосложения, он был на удивление тяжелый, словно мешок, наполненный глиной. И я никак мог оторвать его от земли. Из последних сил старался — но все зря. Он будто прилип к ней.
Вова оттолкнул меня.
— Виолетта, Виолетта... — бормотал он.
— Я здесь, Вова, я здесь, — тихо отозвалась Виолетта.
Вова стал на четвереньки и пополз по двору на улицу. Там я опять попробовал помочь ему подняться на ноги — и снова у меня ничего не получилось. Да и сам Вова не желал становиться на ноги. Даже никакой попытки не делал для этого. Опора на четыре точки была для него самой надежной.
Вова полз по улице, а мы с Виолеттой шли за ним. До его дома было метров триста, не больше. Это расстояние мы одолели где-то часа за полтора. Вова полз, потом на несколько минут прилегал к земле, отдыхал и, встрепенувшись, звал Виолетту. Услышав ее ответ, полз дальше.
Удивительно то, что в темноте — ночь была безлунной, беззвездной, как говорят, хоть глаз выколи — Вова совершенно точно держал направление к своему дому. Во дворе возле порога он перевернулся на бок и захрапел.
Я подхватил его за плечи, Виолетта за ноги, и мы втянули Вову в дом, положили на кровать. Виолетта сказала, что останется здесь, чтобы присмотреть за ним. От такого заявления неприятный холодок резанул по сердцу. Отговаривать не стал, отправился домой один.
Через два дня отпуск у меня закончился. Виолетта больше не заходила.
Мой сосед как раз ехал в Минск на своем «Москвиче», пообещал взять с собой. Отъезжать собирались после обеда, часов в семнадцать. Был еще только полдень, и я отправился в магазин. Перед магазином заметил Лешин «пикап», в нем сидела Валя. Поздоровался с ней, она не ответила, демонстративно отвернулась. На пороге магазина встретил Лешу.
— Ты куда пропал? Чего не заходишь?! — воскликнул он.
В руках Леша держал две бутылки вина и что-то завернутое в бумагу.
— Сегодня вечером ждем тебя, — предложил он.
— Не получится.
— Почему?
— Отпуск закончился. Уезжаю.
— Жаль, посидели бы. У нас это неплохо получалось, — и Леша по-дружески толкнул меня в бок. — Приедешь в следующий раз — обязательно заходи. Мы с Валей всегда тебе рады.
— Спасибо.
— Счастливого пути, — пожал мне руку Леша.
В магазине я взял бутылку водки, консервы в масле и пошел к Вове.
За столом сидели Виолетта и Вова. Встретили меня по-доброму. А когда я выставил на стол бутылку, Вова довольно хлопнул в ладоши, весело гикнул.
Выпили по рюмке. Говорить что-то не было необходимости. Только Вова просветленно смотрел на бутылку, потирая руки. Временами пытался рассказать какой-то анекдот, но до конца не доводил — не помнил. Отчаянно махал руками, командовал: «Наливай!». Я молча наливал и под Вовин тост — «За здоровье!» — выпивал.
В какой-то момент я словил себя на мысли, что я тут — лишний, чужой, случайный. Мой дух, мое существование в этом времени и пространстве вымерли, стерлись, развеялись дымом костра; гость, и не больше. И приходить сюда со своим уставом совсем неразумно. Казалось бы, когда-то твое гнездо, твой уголок — но это было когда-то. А если ты хочешь, чтобы они оставались твоими всегда усердствовать на них нужно: душой и сердцем, умом и мускулами. Короче, всем тем, чем природа наделила человека. И делать это каждый день. Не пропадая на годы, тем более на десятилетия. И не будет оправданием то, что работал где-то и на людское благосостояние тоже. Это уже совсем другое. Это то время и пространство, которое ты отвоевываешь у мира, чтобы создать свой новый мир, зажечь очаг на новой почве, укоренив там свой дух и свою волю. И тогда обязательно они исчезнут там, где когда-то вымолвил свое первое слово, которое определило тебя, как человека, где впервые заплакал и засмеялся.