Чувство меня не обмануло: я — гость! А у гостей всегда время определено. Мое время закончилось, и я уезжал. Мне это было ни грустно, ни горько, ни радостно. Обычно было. Закончилось одно, начиналось другое.
Мы с Вовой пожали друг другу руки, обнялись.
— Обязательно заходи, когда будешь приезжать. Ты же у меня единственный друг, — сказал он на прощание со слезами на глазах.
Виолетта проводила меня во двор.
— Прости, что не заходила последние дни. Хотела и не могла. Жаль мне его... — я понял, что она говорит про Вову. — А в тебя боялась влюбиться... Ведь потом... Ну, сам понимаешь... Прости.
Какое-то время она стояла, опустив голову, потом нежно обняла за шею и долгим поцелуем согрела мои губы, напомнив наши светлые минуты радости.
***
Минск встретил меня прокомпостированным талоном в дверях и короткой запиской в почтовом ящике: «Ты где? Света». Месяц моего отсутствия наполнил квартиру легким запахом пыли, застоявшимся воздухом. Настежь раскрыв окна, взялся за влажную уборку. Через полчаса квартира задышала свежестью и озоном. Позвонил в театр и узнал, что сбор труппы еще только через два дня. Чем заняться в эти два дня, не знал. Принял душ и впервые за месяц решил посмотреть телевизор. Остановился на канале «Планета», где показывали только природу. Но что-то не очень хотелось смотреть, хотя этот канал мне всегда нравился. Все мои мысли были про Свету. За месяц отпуска вроде успокоился, но записка в почтовом ящике одним росчерком перечеркнула обманное спокойствие. Желание увидеть ее было таким острым, что даже в висках сжало. Сам найти ее не мог, так как за время нашего знакомства ни разу не поинтересовался, где она живет и есть ли телефон. Оставалось ждать, пока не объявится сама, как это было всегда.
О, это невыносимое ожидание! Слепота и глухота, крайность и случайность...
К знаку Лины — прокомпостированный талон — я отнесся спокойно: есть, так есть, а не было бы, так и не надо. Тем более адресов и телефонов ее подруг, где она иногда останавливалась, я тоже не знал. И, понятно, не могло быть и мысли, чтобы искать ее у кого-то из них. Я и не обременял себя этим желанием. Глушило его и то, что я очень сильно хотел видеть Свету, чувствовать ее запах, цепкие, царапающие спину пальцы, пьянящие губы, необычно тонкий бархат кожи. От этих мыслей и желаний меня пробирала дрожь. Я удивлялся сам себе, я не похож на себя.
Зная, чем занимается Света, точнее, каким образом зарабатывает себе на жизнь, я добровольно, как мне казалось, временно пошел на эту связь, в любой момент готовый ее оборвать, как делал это не раз с другими и без всякого сожаления. Я ждал и тешился игрой. А когда она надоедала — отворачивался от нее и с легкостью про это забывал.
Игра со Светой совсем неожиданно для меня обрела особенную окраску. Еще до отпуска, когда она исчезала на несколько дней, я начинал чувствовать себя неуютно, как не в своей тарелке. Хотя и не хотел сам себе признаваться в том, что эти нехорошие чувства именно из-за ее отсутствия. Я даже стеснялся этого признания. Подумаешь — проститутка, а еще какие-то там чувства?! Абсурд!
Снобизм и чувство значимости своего «я», тупое высокомерие примитивиста не позволяли мне признаться в самом искреннем к ней отношении. Да все же то большинство положительного, которое составляло мои желания, мысли, стремления побеждало гадкую гордыню невежества. Наперекор законам обманной пристойности и морали я хотел видеть Свету, желал ее, мечтал о ней. Игра приобретала совсем реальный аспект. Опять вечное: я хочу, и начхать на все остальное фарисейство, обман и показуху.
Днем человек натягивает на себя маску пристойности и добродетели, а ночью преступника и убийцы: диалектика жизни, диалектика существования, диалектика самого себя, своих ненасытных внутренностей и сперматозоидной плоти.