И он оказался действительно нелегким. Режиссер запил.
Вчера с легким светлым лицом, тонким юмором и весельем, сегодня Трусов — фамилия режиссера — был отечный, надутый, с глазами, словно сливы-водянки, плавающие в мутной влажности глазниц. Иногда звонко и резко что-то выкрикивал, распоряжаясь насчет тех или других деталей, которые должны быть на площадке, или про их неточность, где они должны находиться.
- Здесь им место! — кричал он, показывая на большие, в деревянном футляре, часы с широким круглым маятником, которые повесили возле дверей.— Здесь, в центре комнаты, между окнами. В пятидесятые годы такие часы были символом благосостояния, и их не могли запихнуть куда-нибудь в укромное, темное место. Старались показать, что они есть у них, тем самым подтверждая определенный семейный достаток. А это что за бутылка на столе? Белая, тонкая, как проститутка на проспекте. Не было тогда таких бутылок! Была «Московская», и разливалась она в пивные бутылки, которые заливались на конце горлышка сургучом, и никаких ушастых жестянок на ней не было.
Не удовлетворяло его, как выставлено освещение, и он злился на световиков. Нападал на гримеров — те также были с хорошего бодуна и, как мне показалось, уже не первый день плыли в этом океане воображаемой свободы, ругал их за то, что сделали много крови на моих рукавах и лице, и требовал убрать. А те тихо, чтобы не слышал, посылали его на три буквы и делали вид, что выполняют замечания, а на самом деле ничего не меняли. Даже на Калачникова попробовал гаркнуть, мол, не с той точки нужно снимать, но тот остро мгновенно отреагировал:
— Орать на своих детей будешь. Еще раз попробуешь — сам за камерой потянешься, если не умеешь по-человечески.
Трусов сразу успокоился, только тяжело сопел, зло поглядывая из-под бело-рыжих бровей.
Когда конфликтуют режиссер-постановщик и оператор-постановщик — никто другой слова не имеет! На съемках фильма это две равнозначные силы, которые определяют или высокое художественное качество, или серую посредственность. Все остальные из постановочной группы только помощники, исполнители тех или других творческих замыслов двух первых.
От всех в стороне стоят только актеры. Хотя, если честно, то и они подчиняются режиссерскому и операторскому решению. Актер — тягловая лошадь, которую запрягли, и направление ей определяет режиссерско-операторская воля.
Наконец сняли первый дубль: мне нужно было пережечь веревку, которой были связаны руки за спиной, развязать веревку на ногах и выползти из горящей комнаты.
По мнению режиссера, первый дубль получился неудачным.
— Хреново, — прошипел он и начал показывать, какие муки должны быть изображены на моем лице и как нужно перепаливать веревку на огне, который до костей обжигает мои руки. — Ты не понимаешь, что ли? Включи фантазию, ты же актер, — наседал на меня Трусов и показывал опять.
Мне было смешно смотреть на него, так как делал он это плохо и примитивно, но я молча, с серьезным лицом его выслушивал, кивал головой, что все понимаю и сделаю так, как он того хочет.
Второй дубль, по мнению режиссера, оказался более удачным, хотя я делал все по-своему, как сам чувствовал и понимал сцену, не принимая во внимание клоунский режиссерский показ.
— Хорошо! Уже неплохо, но еще не совсем то, что мне хотелось бы, — высказывался он из-за камеры и, размахивая руками, начинал показывать снова.
Кто-то засмеялся. Трусов мгновенно насторожился, как хищник, глянул в сторону, откуда послышался смех, и изо всех сил заорал:
— Вон с площадки!
Наступила мертвая тишина.
Начали снимать третий дубль. И он получился совсем неплохо. По моему мнению, лучше, чем два первых, но выражение лица режиссера об этом не свидетельствовало.
— Хороший дубль, — доказывал Калачников, — что тебе не нравится?
— Понимаешь, вот тут чувствую,— и Трусов ткнул кулаком в грудь, — что-то не так. А что — не могу высказать словами.
— Да все как надо, все на месте, — начинал раздражаться Калачников,— Убедишься сам, пересмотрев пленку.
— Может, еще один дубль сделаем? — попросил Трусов Калачникова.
— Зачем, если последний просто отличный? Вспомни про то, что с пленкой у нас напряг.
— А у тебя все нормально? — с последней надеждой на еще один дубль попробовал уцепиться Трусов: вдруг что-нибудь не в фокусе оказалось, или какой-нибудь другой операторский недочет.