Короткие замечания после второго действия Андрон делал в зале. Он заметил, что после не совсем удачного прогона следующий обязательно получаяется на все сто! Такая театральная примета.
Было три часа дня, когда я приехал домой. Со стола в комнате было все убрано, и на нем лежала записка. Я прочитал: «Ты мой любимый. Я твоя — никто». И ни слова больше: когда придет, и придет ли вообще.
Нет, с этим надо завязывать! Я понимал, что все зря, это только эмоции. Далеко зашло, глубоко засело в сердце каким-то незаметным, но до боли цепким знаком. Я пропустил тот момент, когда переступил черту, после которой нет хода назад. Почти два часа я отдыхал, а уже в полшестого вечера сидел в театре за гримерным столиком. На сдачу собрался чуть ли не полный зал зрителей. Среди них были знакомые мне критики, литераторы, музыканты.
Первый спектакль Андрона на должности художественного руководителя театра «Лорд Фаунтлярой» заставил всю эту братию, чаще жесткую и бессердечную в своих оценках, признать его заслуги.
Это была уверенная победа Андрона, в которого не верили не только они, но и большинство актерской труппы, к которой принадлежал и я.
В театре Андрона встретили недоброжелательно, если не враждебно. Некоторые просто никак. Пришел очередной главный — пусть побудет, нам не привыкать. Как пришел — так и уйдет. Сколько их сменилось только за время моей работы в театре?! Все они были временные, — с первого дня своей работы, с первого часа, с первой минуты. За счет театра, каждый из них решал какие-то свои бытовые проблемы. Чем-то вторичным был для них театр. И особенно хватались за него те, кто приезжал из провинции или из других городов бывшего Союза. Их первоначальной задачей было получить квартиру, зацепиться в Минске. И получали, и цеплялись, при этом к театру относясь как к пасынку. Их срок в театре определялся тремя-четырьмя годами. Мало кто задерживался на дольше. Их творческий потенциал определялся уже на первой премьере. И можно было смело говорить спасибо за сотрудничество, ищите другое место работы!
Но министерство культуры, которое назначало очередного главного, не торопилось признаваться в своей ошибке и выдерживало определенное время.
И только когда труппа начинала бунтовать, — точнее, ее большая часть, ибо всегда найдется какой-то процент тех, кто при этой серости, из вечных «кушать подано», может временно вырасти чуть ли ни до принца Датского, — тогда министерство начинало будто прислушиваться, анализировать, делать выводы. В результате, с какой-то там формулировкой, смысл которой можно прочитать — народ не удовлетворен,— освобождала от должности этого временного (а тот уже и квартиру заимел, и в квартиру) и назначала нового своего ископаемого. И никогда не прислушивалась к предложениям, которые часто высказывала труппа театра, желая видеть на должности того или другого режиссера.
О, эта веччная тайна чиновнического течения! Их мысли, рассуждения — глубина неизмеряемая, никогда не разгаданная, никому не открытая. Министерство — это государство в государстве, это закон в законе, это власть во власти. Это жадность! Они размножаются, как ненасытные крысы. И всегда стараются подобрать в свой департамент себе подобных. А в ком иногда ошибались и назначенный новый главный оказывался настоящим мастаком (очень редкое явление, можно сказать, единичное) — тот долго не задерживался. Он был не нх, — он был свободный духом и сердцем. И дышал этой свободой на свое усмотрение, на всю силу своего таланта. Его нельзя было приручить, и что-то указать ему было невозможно. Его просто «съедали». Создавали такие условия, что он начинал задыхаться и вынужден был сам подавать заявления об увольнении.