Андрон в театре жил — в прямом и переносном смысле: душой, сердцем, всей преданностью своей творческой натуры. Из двадцати четырех часов в сутки почти двадцать часов его жизни принадлежали ненасытному чудовищу искусства — театру. На дневных спектаклях для маленького зрителя перед началом проводил разные игры, викторины. Цепляя себе и детям клоунские носы, запускал в потолок воздушные шары, и вместе с ними скакал, прыгал, чтобы достать их оттуда. Он умел создать праздник. Он хотел, чтоб в театр ходили не культпоходом, а по необходимости души, по необходимости развития человеческой личности. (О, наивный мечтатель!) «Если в спектакле не звучит ни одного слова про маму или мысли про нее, — так стоит ли этот спектакль ставить?!» — говорил он. Андрон мечтал, чтоб в театр ходили дети с родителями (придумал дни семьи, которые проводились в субботу и воскресенье), чтобы потом они могли говорить о спектакле, понимать его и любить. И все это не через какие-то там наставления и нотации — а через веселую изобретательную игру и легкий юмор.
Любитель застолья и дружеской компании, Андрон никогда не упускал момент, чтобы собрать актеров, да и всех желающих работников театра, например, на старый Новый год, на Восьмое марта, на День защитников Отечества, и обязательно на премьеру каждого нового спектакля, — устроить праздник для себя самих.
И, понятно, завистники, появившиеся сразу после первой удачной премьеры Андрона, которая кардинально изменила отношения к нему большинства актерской труппы, смотрели на все эти творческие завороты холодно. Змеиным шипением запускались разные слухи, сплетни, наговоры. Письма-доносы плыли в министерство культуры, мол, не умеет управлять творческим процессом театра, планировать выпуск новых спектаклей. И все только потому, что они определялись Андроном как актеры второго плана. Хотя такими были всегда.
В авангарде всей этой скверности стоял Куль. Правда, сам это скверностью Куль не считал. Для него скверность — это когда что-то или кто-то обходил его карман, его личный интерес.
Жена Куля, теперь главный художник театра (и эта должность ей досталась не без авантюрных стараний Куля), своими понятиями и владением профессией сценографа, никак не вписывалась в творческую палитру Андрона. И на «Лорда», и на «Полочанку» Андрон пригласил ведущих художников из других театров.
И Куль мстил: гадко, злостно. Да и пусть бы, такая уж натура... но до боли обидно было то, что ко всей этой грязи очень серьезно, с каким-то преувеличенным вниманием относились министерские начальники. Особенно заместитель министра Мурлатка. Как-то на одной нашей вечеринке, давая ему слова, Квасчанка представил его как заместителя культуры. Эта оговорка наилучшим образом передает сущность нашего министерства культуры. Заместителя культуры — ха-ха! Браво, Квасчанка!!!
Так вот для них, чиновников, будто бы не было, не существовало взлета театра в образе поставленого Андроном спектакля «Лорд Фаунтлярой».
Говорят, есть невезучие люди. Что бы они не делали — даже самое удачное и хорошее, — для них оно чуть ли ни всегда заканчивается не лучшим образом. Или просто не заметят это удачное и хорошее те, чье внимание должно было быть на это обращено, или начнут искать какой-нибудь злой умысел, вешая ярлыки разной въедливой дурости, вроде — это антигуманно, антихристиански, антиморально, антихудожественно, и много других «анти» подыщут.
И не важно, что никакая истинная правда с тем и близко не стояла, главное — пустить слух, шумиху, обругать. А уж проглотить этот мутный напиток всегда найдется кому. В этом смысле, мне кажется, Андрон принадлежал к тем невезучим, не прикормленным, не осчастливленным...
Должность главного режиссера, как на нее ни смотреть, имеет в себе не меньше чем процентов пятьдесят чиновничества. Как-то я высказал Андрону такую мысль, и он, рванув с глаз очки, до серости лица возмутился:
— Я не чиновник! Никогда им не был и не буду. Я — режиссер. Хороший, плохой — но режиссер. И сколько времени мне будет отведено, столько буду режиссером.. Бутылки пойду собирать, а к гною чиновническому не прилипну.
Я успокоил его тем, что высказываю только свою собственную мысль. Она, может, не совсем точная в процентном отношении, но все же основание.
Андрон тяжело засопел в нос, словно примеряя на себя те проценты чиновнического камзола, что несет в себе должность главного режиссера, и все же нехотя согласился.