— Ну, конечно что-то есть... Но каждый главный режиссер — чиновник, не только я, — защищал Андрон свою годность творца. — Ни в коем случае не пятьдесят процентов: не больше чем пять, ну — максимум десять.
В нем совмещались наивность ребенка, беззащитность перед хамством и подлостью, и мудрость жизненного опыта с самым тонким, внимательным отношением к друзьям и коллегам по профессии, чувство точного выбора материала для постановки нового спектакля, и бычья упартость в отстаивании своего художественного видения и его понимания. Дурак и гений... Примитив и высшая сложность...
Перед началом сдачи помощник режиссера по радиосвязи попросила всех актеров на минуту собраться в курилке. Там уже стоял Андрон. По его лицу было видно, что он немного взволнован, даже нервничает. И в этом ничего удивительного: все как всегда, все как и должно быть. Легкое волнение испытывали и актеры. Все-таки сдача, публика не рядовая — богема: крокодилы, волкодавы, шакалы... им палец в рот не клади...
Когда собрались все, Андрон сказал:
— Работайте, как на обычном прогоне. Ничего не выдавайте через силу и очень не старайтесь. Только по сути, только все то, что было наработано на репетициях. А главное — слушайте друг друга, чувствуйте. Вы это умеете, до немного помолчал и напоследок добавил: — Ну, вот и все, кажется. Ни пуха ни пера.
Почти в один голос актеры ответили-
— К черту!
Перед своим первым выходом я по-настояпЯ заволновался. Такое состояние на обычных спектаклях довольно редкое, можно сказать, исключительное. В данном случае, я говорю только про себя. Я я знаю, что других актеров волнение охватывает при каждом их выходе на сцену к любому зрителю. А это далеко не лучший помощник в творческой самоотдаче.
Зазвучала музыка, потихоньку начинает осветляться сцена, и я в свете прожекторов.
Тяжелой косолапой походкой спускаюсь по станку на авансцену. Чувствую напряжение в ногах, их легкое дрожание. На лбу капельки пота. На правую руку натягиваю «лапу» — плоскую кожаную перчатку, поворачиваюсь спиной к залу, медленно, широко поднимаю руки вверх и с животным гортанным! звуком «Бой!» — бью в ладоши. С глухим, хищным! выдохом «ы-ы-ыа!», на станок вскакивает дружина, и все мое волнение куда-то отходит, потом незаметно исчезает совсем.
Чувствую легкость и взлет...
Первое действие окончено. В зале, в напряжении его мертвая тишина, и непонятно: заинтересованное внимание или просто уважение воспитанных людей? О, как бы хотелось, чтобы первое! В конце действия сильные дружные аплодисменты. Это обнадеживает актеров, поднимает настроение.
В перерыве по гримеркам проходит Андрон, делает замечания.
В нашей гримерке взялся сразу за Званцова:
— Легкий ты, Званцов, легкий. Как мальчишка летаешь по сцене. А твой герой битый-перебитый. Под ним земля прогибаться должна, когда он идет. И не забывай про те моменты заикания, которые мы обозначали. — И, пристально всматриваясь в лицо Званцова, подозрительно спросил: — А ты чего такой красный?
Не потеряв ни капельки самообладания, Званцов с возмущением парировал:
— Да что тут непонятного?! От волнения, конечно же.
Наверное, такой ответ Званцова Андрона не совсем убедил, и он, немного помедлив, замахал пальцем у того перед носом.
— Ты меньше волнуйся... и делай все как надо. Смотри мне...
Повернулся ко мне, хотел что-то сказать, но только молча похлопал по плечу и пошел с гримерки.
— Вот что значит мастер! Ни одного замечания, — съязвил Званцов.
— Учись, будешь и ты мастером, — отмахнулся я.
Во втором действии зал несколько раз аплодировал. Мы окончательно убедились, что спектакль получился. Оценка зала, да еще такого профессионального и требовательного, чьи аплодисменты обрывали тишину, давала право нам делать желанный вывод.
В финале зал аплодировал стоя. И именно на мой поклонный выход все зрители встали.
О, какая пьянящая минута восторга! Минута радости и взлета над всем... Забыты ссоры, расколы, неудачи, интриги, нетерпимость... всех хочется обнять и любить, простить плохое, чтоб мое плохое простили мне. Момент неповторимости. Момент только этой минуты, которая вот-вот исчезнет и никогда не вернется. Будут другие, похожие, но уже не те.
И пусть те другие, может, даже еще выше вознесутся, украсят большей удачей и большим успехом, — но и я уже буду другим. Будет другим все и всё: люди, животные, звери, воздух, солнце, месяц, день, год... Другое время. А теперь — минута радости и взлета! Зал аплодировал стоя.
А когда в нем зажегся свет, я увидел лица зрителей последнего ряда: они были светлые и доверчивые — открытые.