Несколько раз повторив поставленный Андроном поклон, актеры остановились, и все, стоя на одной линии, уже только кланялись. Потом начали апплодировать вместе с залом. «Режиссера, режиссера!» - несколько раз выкрикнули из зала.
На сцену вышел Андрон — овации усилились. Сжав ладони, он поднял руки над собой, приветствуя зал. Подошел к каждому актеру, поблагодарил обнял. Женщинам целовал руку.
Потом на сцену вышли художник, композитор, балетмейстер. Они тоже были встречены дружными зрительскими и нашими актерскими аплодисментами.
Мы победили, мы добились того, чего желает каждая постановочная группа, начиная работу над новым спектаклем. Мы победили — и это было очевидно. Мы победили — и были счастливы.
Особенно хорошо наши чувства понимали актеры из других театров, которые были в зале и отдавали нам дань уважения. Они словно примеряли на себя наш успех, подсознательно к нему присоединялись. Все актеры — одного Духа, одной крови, одного Имени. И сегодня мы утверждали и утвердили это право отличия.
После сдачи Андрон попросил всех участников спектакля и работников технической службы к себе в кабинет. Были критики, несколько ведущих режиссеров из других театров, некоторые наши акте ры, не занятые в спектакле, но искренне радовав* шиеся этому успеху.
Друзья Андрона — спонсоры — накрыли богатый стол: коньяк, водка, шампанское; из закусок колбаса, сыр, рыба, разные бутерброды, бананы, груши, апельсины, лимоны.
Говорили тосты, пили. Постепенно уходило напряжение, нормализовалось кровяное давление.
Был праздник.
Хорошо выпившим я пришел домой только около двух часов ночи. На такси меня подвез Андрон — благо, жил в моем направлении.
Приняв душ, глянул на себя в зеркало и увидел там покрасневшее, с выразительными морщинами на лбу и возле глаз, лицо, светлые, почти бесцветные, как родниковая вода, глаза, тихо произнес:
— Вот и все.
***
На следующий день — понедельник, в театре выходной, я был свободен. Свободен от радио, на которое меня все реже и реже приглашали, так как передачи, которые вел только я, — закрыли, да и другие тоже, объяснив это отсутствием денег. Не было вестей из киностудии: по договору у меня оставалось еще два съемочных дня.
Телевидение уже давно про меня забыло. А было же, что не вылазил оттуда: чуть ли не через день был на экране. За сезон — три, четыре главные роли в телеспектаклях.
Было.
И будет ли опять?
Для актера свободное время — что-то необычное, непонятное. Особенно, если актер был всегда востребован. Во время этой свободы в его сознании начинает возникать дискомфорт, чувство растерянности. А если эта невостребованность затягивается на недели, месяцы, годы — тогда беда...
Может, тогда заняться другим делом, — любым, даже совсем не похожим на актерское. Но это только тогда, когда актер сможет преодолеть самого себя, если у него это получится. А чаще всего это напрасные старания.
В половине двенадцатого позвонила Света, сказала, что сегодня прийти не сможет. Почему не сможет — уточнять не стал. Нужно было мириться тем, что есть, или окончательно расходиться, рвать с ней всякую связь, пока с головой не утонул в этой роскоши чувств. Иногда я терял над собой контроль. Я делался слабым и безвольным, и за это ненавидя себя. Ругал последними словами: мокрица, амеба, червяк... и ничего не менялось в моем сознании и в моем отношении к Свете. Я дивным образом выпадал из себя.
Делать что-нибудь дома не получалось. Я вышел на бульвар. Погода теплая, сухая. По календарю еще лето — вторая половина августа, но природа делала уже первые знаки приближения осени.
Самый яркий знак выделялся на деревьях. Окрашенные в желтый цвет, они становились похожими на человека зрелого возраста. Какой-то затаенной мудростью веяло от их задумчивого спокойствия. Ровными рядами стояли они по краю тротуара и по середине бульвара друг против друга, разделенные неширокой аллеей. Их было очень много, в основном это были клены. Даже в самое жаркое лето здесь было прохладно: ни один луч солнца не пробивался сквозь густую листву. Вверху кроны соединялись друг с другом, создавая целый лиственный зонт.
Я с детства почему-то сочувствовал одиноким деревьям, которые росли посреди луга или поля. Не с кем поговорить, отвести душу: на что-то пожаловаться, чем-то похвастаться. Разве что с перелетным ветром или говорливым дождем, а иногда с какой-нибудь птицей, которая на ветку присядет отдохнуть. Но она прилетела и упорхнула — а потом опять одиночество. Говорят, подобному подобное: дереву — дерево, дождю — дождь, ветру — ветер, птице — птица, ибо каждый своим языком говорит, и понять чужой никому не дано...