Есть такое философское суждение: после своей смерти человек возвращается на землю или травой, или цветком, или каким-нибудь другим растением, иногда, возможно, зверем, или животным, птицей, ползучим гадом...
В детстве, в своем раннем познании мира, я был рад такому воплощению, и положительно относился к любому его изображению, кроме одного, которое очень огорчало: я не хотел возвращаться одиноким деревом.
А тут, на бульваре, деревья были одной семьей, одним поселением.
Чье возвращение они повторили— одному Богу известно...
Без всякой цели я прошел по бульвару до магазинов, обошел их, хотя ничего покупать не собирался. Медленно побрел по аллее бульвара назад, где сидели на лавках редкие отдыхающие. Вечером их больше — в основном молодежь. И будут пить не только пиво, но и что-нибудь покрепче, что бешено выворачивает мозги.
Проходя по Хоружей, завернул на Комаровку. Люблю ее торговый шум. Что-то необычно живое и настоящее в нем: обман без обмана, вранье без вранья, доверие без доверия. Во все времена цена их неизменно одинакова на этом поле сражения. Тут сходятся друг против друга два непримиримых войска: торговцев и покупателей. Их непримиримость парадоксальная: они не могут существовать друг без друга. Их война за каждую копейку безжалостная, — до ругани, до скрежета зубов, до слез. Бывает, что решение какого-то вопроса выливается в самую настоящую битву. И, понятно, что здесь большое поле деятельности для воров-карманников. Их главный объект — войска покупателей. Лохи, раззявы, дурки — такими эпитетами их называют карманники. Покупатели для них — что без хозяйского глаза стадо овец для волков. И почти никогда вор не зарится на войско торговцев. Разве что безмозглый какой наркоман, сброшенный на последнюю ступень отчаяния. Войско торговцев бдительное. Хоть между собой и конкуренты, но друг за друга стеной стоят. Заметят воровство — как сороки шум поднимут. А за руку похитителя поймают — то не жилец он на свете, если только милиция не подоспеет. Но это все те же негативные издержки, без которых не обходится ни один аспект жизни. И они никаким образом не могут отрицательно воздействовать на то, чтоб покупатели не ходили на рынок, чтобы торговцы их не обвешивали и не обманывали, чтоб карманники не рисковали, проявляя свое мастерство удачи или свой промах. Так было и так будет в вечном несовершенстве человеческого рода.
Есть охотники — и есть жертвы! Вот истина этого мира: неизменная, неоспоримая до его конца.
И все же это только издержки бытия. Комаровка манит другим: ощущением и удивлением, про которые в суете городской человек забыл, проглядел, оторвавшись от вечного, сущего... Именно они тянут людей к этому чуду и великолепию, ощущение и удивление. Люди иногда идут на Комаровку, чтоб только посмотреть, если не купить.
На прилавках чуть ли не все, что родила земля. Разных цветов и оттенков, размеров и веса. Урожай полей, садов, лесов нашего края хорошо дополняют своим богатым привозом южные соседи из ближнего зарубежья: украинцы, молдаване, азербайджанцы, казахи, грузины. Их экзотические культуры неизменно манят глаз из войска покупателей, а иногда и торговцев другими культурами, которые на время становятся покупателями. И все здесь от солнца, от земли, от ветра, от дождя. И все оно — сам человек, его смысл появления на этом свете и уход из него... Неразрывно, кровно, по-матерински связан в человек с землей.
Я ходил между рядами всего этого богатства, глубоко вдыхая в себя его тонкий запах и аромат. Глазами художника пил пеструю, раскрашенную фруктами и овощами цветную мозаику прилавков, сердцем замирал от восхищения. Я отдыхал душой и телом. Я был свободный и чистый, непринужденно легкий и радостный. Избавленный от всех проблем, я ощущал себя свободным. Мне ничего не нужно было — и нужно было все...
После Комаровки я зашел в мебельный магазин, который находится рядом. Мой диван под воздействием лет и физического напряжения, которое он постоянно терпел, начал превращаться в развалину и, понятно, требовал замены. Уже не один раз я приглядывал варианты нового, но пока ничего хорошего для себя не находил. В очередной раз с безразличным взглядом прошелся по выставочному залу и подался на улицу. Надумал сходить в театр — да там я без надобности. После сдачи «Полочанки» в других репетициях я не задействован, а до открытия сезона было еще больше недели. Отыскать там кого-нибудь и соблазнить на рюмку что-то не очень хотелось.
Большой, полный людей, пустой город! В нем не найти спокойствия и тишины своей душе, если она сорвалась с орбиты этого спокойствия и той тишины. Каждый сам ищет пути к спасению, ибо не на кого и не на что надеяться. И если хотя бы на минуту возникает какая-то надежда — то будет больше похожа на человека с протянутой рукой, который каждого прохожего молит; подайте с Божьей помощи!