— Но ведь это измена...
— Если смотреть со стороны морали общества — возможно, и так. Да только пусть это общество вначале взглянет на себя и увидит бревно в своем глазу, а не соломинку в чужом.
— Подожди, но общество это и есть ты, я, твой жених...
— И еще законы.
— И законы, конечно, которые, кстати, мы с тобой пишем.
Наташа рассмеялась.
— Взрослый человек, умный вроде, а такую ерунду несешь. Покажи хотя бы один закон, написанный тобой.
— Я имею в виду, что не в прямом смысле мы с тобой пишем. Для этого есть другие люди, так сказать, нами избранные.
— Правильно! — продолжала Наташа. — Это только «так сказать, нами избранные». И они пишут их, выдают, как гениальные опусы своей умственной работы. Слезно усердствуют над заповедями: не укради, не убей, не пожелай жены ближнего своего и так далее. И сами первыми оказываются бесстыдными, распущенными насильниками этих законов. И ты предлагаешь мне сыпать бисер перед свиньями.
— Да не перед свиньями, а перед своим женихом...
— Жениху главней не знать про наши отношения. И как возлюбленная я дам ему все, что он захочет и даже больше... Надеюсь, ты не пойдешь выяснять с ним отношения?
— Не пойду.
— А если совсем честно, то скажу тебе больше. Мне нравится изменять, меня это возбуждает. Весь мир сотворился только от того, что где-то что-то воз-бу-ди-лось. Так что плевать мне на все условности унижаемого общества, частицей которого, как ты заметил, пусть даже самой маленькой, являемся и мы с тобой. Прости, если обидела твои высокие чувства.
— Тебе сколько лет? — неожиданно перевел я на другую тему
— Ты про что? — не поняла Наташа. — Что имеешь в виду?
— Да не про что. Просто — сколько тебе лет?
Наташа засмеялась.
— Будь спокоен. Отвечать за совращение малолетки тебе не грозит.
— Откуда такой цинизм?
— У кого?
— У вас - молодых, «продвинутых».
— А у вас, — Наташа несколько минут подбирала слово и нашла его, произнеся несколько подчеркнуто: — зрелых, этого нет?
— Понятно, все мы люди. Но могу уверить: не настолько.
— А у нас, молодых, хорошие учителя были, — немного растягивая каждое слово, ответила Наташа.
И своими грудями она опустилась на мои, поцеловав губы. И вдруг затряслась всем своим телом, лежа на мне. И вначале подумал, что она плачет, но ошибся: Наташа смеялась.
— Что с тобой? — не понял я.
— Пока мы занимались с тобой дискуссией на тему морали, твой выездной конь устал и лег отдохнуть. Из чего делаю вывод: на сегодня финита ля комедия. Правильно понимаю ситуацию? — стоя надо мной на руках, с ухмылкой спрашивала Наташа.
— Правильно.
— Не дура, думать умею, — и, соскочив с меня, начала одеваться.
Я тоже. В бутылке оставалось вино. Наташа предложила:
— Допьем?
Я согласно кивнул, разлил вино по фужерам.
— Мне... хорошо с тобой, — сказала Наташа.
Я ответил комплиментом:
— Мне тоже.
Наташины глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, пристально смотрели на меня откуда-то издалека.
— С тобой сегодня что-то не то. Может, действительно, не твой день. Бывает же так. Правда?
— Правда, — согласился я.
— Но должна признаться: как любовник ты был на высоте.
— Спасибо.
— За нас. За тебя и меня, — уже совсем другим тоном сказала Наташа. — И пусть наши дни всегда будут такими, какими мы их желаем видеть.
Выпили.
— Ты иди, а я приберу тут, чтобы никаких следов не оставалось. А то ненароком мой Отелло увидит — не отговорюсь тогда. Кстати, через неделю, в пятницу, мы с ним расписываемся в загсе Центрального района.
— Где это? — неожиданно для себя самого уточнил я.
— На набережной, Свислочи, возле старого телевидения. Роспись в двенадцать часов. Придешь?
— А как ты себе представляешь мой приход? Как объяснишь, кто я и вообще? — я даже растерялся от такой неожиданности.
— Да никому ничего объяснять я не буду. А если кто и спросит про тебя, то скажу, что случайный прохожий, и все. А мне будет приятно тебя видеть, я даже незаметно махну тебе ручкой.
— Я подумаю...
— Подумай.
В коридоре, когда я уже собирался выходить, держа в руках завернутую в газету дубинку, Наташа поинтересовалась:
— А что это за кий ты с собой таскаешь?
— Я тебе потом скажу, когда-нибудь после твоей свадьбы.
— Ну, правда, что?
— Закон.
— Чей?
— Наш.
— Не понимаю...
— Я и сам не понимаю...
***
Я подходил к своему двору с волнением и тревогой. Точнее, это волнение и тревога носили двойственный характер: с одной стороны, мне хотелось, чтобы окна моей квартиры не светились, чтобы Света ушла, не дождавшись меня. С другой стороны, я хотел видеть ее. Эти противоречивые чувства мешали мне определиться в своих отношениях к Свете. И не только к ней, как вдруг я понял, но и к себе самому. Влияние Светы на мое сознание становилось бесконтрольным, я не мог подчиняться себе. Стиралась граница моих привычек и представление всех реалий: приобретение культуры и элементарных основ человеческих взаимоотношений. Все это я мог одним мгновением перечеркнуть, забыть.