Удивительно то, что я, все понимая, играл с этим, как кот с мышкой. И хотел играть.
Сказать, что я был оригинальным, было бы слишком. Таких, как я, статистика набрала бы (если бы кто ее проводил) психушку на полмира. Только что мне до других?! Существует одна истина: каждый псих несет ответственность за себя. Свой горб на чужие плечи не перекинешь.
Я повернул в свой двор и увидел, что окна моей квартиры светились. На мгновенье приостановил шаг, глубоко вдохнул в себя воздух, ощущая запах подвивших листьев, и с легким трепетом сердца направился к своему подъезду.
Услышав, как стукнули двери, Света выскочила в коридор. Влажными, немного испуганными глазами, смотрела на меня, потом повисла на шее.
— Ты меня испугал, очень испугал, — всхлипывала она, обнимая.
— Чем?
— Тебя так долго не было. Я думала, что-то служилось...
— А что со мной могло случиться?
— Ты не знаешь тех подонков, они на все способны.
— Я тоже...
Светины плечи вздрагивали, она еще сильней ко прижалась.
— Успокойся, больше он тебя не обидит.
— Дура я. Втянула тебя в свои проблемы. Больше не буду. Сама с ними разберусь, — продолжала всхлипывать Света.
— Пожалуйста, успокойся. Никто никого никуда не втягивал и уже ни с кем и ни с чем разбирав не надо.
— Я не прощу ему... не прощу. Найму человека, выпущу из этого гада кишки. Сколько бы это мне не стоило, накажу этого выродка, — коротко вздыхая, шептала Света, и ее била мелкая дрожь.
— Ты что, Света, что ты говоришь?! — оторвав ее от себя, ужаснулся я и сильно тряхнул за плечи.
— Это он, он во всем виноват... Но я выкупилась, теперь никого надо мной нет. А ему все мало, подонку. Счетчик надумал на меня включить, будто за какую-то недоплату. Так я ему отключу этот счетчик его же кровью... отключу, — быстро произнося каждое слово, шептала, задыхаясь, Света.
Я почувствовал себя не в своей тарелке. Не будет преувеличением, если скажу, что меня даже передернуло всего — так холодно и жестко говорила Света. Потемневшие до грозовой тучи, ее серые зрачки, казалось, вот-вот сверкающей остротой полоснут молнией. Они смотрели сквозь меня, будто перед ней была не моя физическая материальная оболочка, а что-то прозрачное, эфирное. Какое-то полное отсутствие реалий было в них. Главным было то, чего я не знал в жизни этой девчонки, что было ее тайной, только ей известной. Оно приобретало свою жесткую сущность, свою правду, требуя за все ответа.
- Кровь пущу, клянусь, пущу... — как зомби, твердила Света.
— Света! — пытаясь к ней пробиться, еще раз, но уже сильней, тряхнул ее за плечи.
Ее голова, как у тряпичной куклы, несколько раз перекатилась из стороны в сторону, и, видно, от боли, Света застонала. Но, как и раньше, оставалась в том же зомбированном состоянии мести.
— Пущу, обязательно пущу... И никто меня не остановит, — словно заклинание, повторяла Света. — За подлость его, за ублюдство, по земле растяну его... Чтоб сдох, чтоб сгнил, как падаль.
Я почувствовал, что это были чувства не просто мести, которые возникли несколько часов назад, спровоцированные человеком, чье участие в Светиной жизни — далеко не лучший пример. Я понял, что тут что-то большее, может, даже память первых дней ее детства и до сегодняшних минут. Этот промежуток ее жизни, как я мог судить, был совсем не розового расцвета, а, скорее, тусклый и болючий.
Накипело все, нагноилось, созрело. Неосторожным движением дикости Губа затронул то, что ни в коем случае нельзя было трогать. И, забыв про тайную тень человеческой возможности, ступил на рискованный, шаткий путь.
Я с силой привлек Свету к себе, крепко обнял. Она даже пошевелиться не могла. И держал, пока она не успокоилась и ее не перестало трясти. Потом осторожно провел в комнату, посадил на диван.
— Налей водки, если есть, — попросила Света.
Я принес бутылку, две рюмки и тарелку с наспех нарезанными колбасой, огурцами и хлебом. Света выпила молча, не дожидаясь меня, и, не закусывая, попросила налить еще.