Молоко и мед
Катьку в деревне не любили. Оттого и жила от всех отдельно, возле реки. Кузьмич да Лялька навещали ее. Лялька медом угощал, Кузьмич молоком.
Затравили, загнобили. Если бы Катька определилась между красотой и умом, может быть, нормально все было бы. А так, мужики пойдут к ней — так ей ни один не подходит, ростом не вышел, рожей кривой, второй недостаточно начитан. А кто такую любить потом будет? Жены мужиков так себе уяснили: раз Катька такая придирчивая и от их мужиков гулящих отказывается, значит, они, жены — совсем убогие, коли живут с ними.
Говорили, что Катька раньше в Санкт-Петербурге жила, да как-то не сложилось. Дочура больная получилась, климат тамошний никудышный все легкие изъел. Так и появилась Катька в столетней деревне.
А в деревне невзлюбили. За красоту. Хату поджигали. Гадости и сплетни распространяли. Мужики потемну ловили, тискали, бабы козни строили. Все равно Катька с гордо поднятой головой ходила. Надломись ты немного, глаза в пол опусти — народ понимать начнет, камни вслед бросать перестанут. Неугомонная, ничего не боялась. Плевать на всех хотела.
Без Кузьмича и Ляльки с голоду бы померла. Только им улыбалась. Ляльке или Кузьмичу нет бы бабу подобрать, но, видимо, молва людская не позволяла. Так и таскали ей продукты, в глаза смотреть боялись, словно вину какую чуяли.
Ждала Катька, ждала — обозлилась совсем. В деревне появляться перестала — к речке за водой выходила и все. Поседела, будто пеплом ее обсыпали. Сгорбилась. Ворожить начала.
Наворожила. Бабы в деревне бесплодными стали. Катьку, конечно, заподозрили сразу, рожу уксусом облили и язык отрезали. Толку никакого. Только хуже сделали: ненавидеть некого стало.
Ненавидеть же только сильных, смелых, красивых можно, а Катька чего — теперь старуха облезлая, рожа от уксуса, как куриная жопа, скукоженная, немая еще.
Кузьмич да Лялька так и ходили к ней, молоко и мед носили.
Опять вину чуяли: не защитили.
Мячик
Сёму соседи любили. Да и как не любить, когда он единственный рукастый мужик на всю деревню.
Забор поправить или баню срубить — все к Сёме. Хряка заколоть или в электричестве поковыряться — тоже к нему. Бабы незамужние и вдовы так вовсе в нем души не чаяли, борщи и разносолы предлагали ежедневно. Всё надеялись, что у какой-нибудь задержится, приживется, останется.
А он все бобылем. Странный какой-то.
Потом в Москву поехал. Долго не было. Забыть успели. Вернулся совсем другой. Одежды привез нелепой, прическу справил, весь какой-то напомаженный.
Вести себя непонятно начал. Баб и раньше сторонился, тут даже помогать им перестал — ни за борщ, ни за разносолы не приходит. Слухи поползли, что не так что-то с Семеном стало. Друг какой-то к нему из Москвы приехал, жить вместе стали…
— Жопошники, — сказал как-то Кузьмич Ляльке.
— Скорее всего, — ответил Лялька, плюнул под ноги и растер.
Судить не стали. Кузьмич как-то зашел к Семену с топором: уговорил его с другом переселиться подальше к краю деревни. Семен спорить не стал, но злобу затаил.
Потом совсем дурной сделался. То на мельнице крупными буквами срам какой напишет. То в баню к кому голый забежит. То детям какую-то правду начнет объяснять про нормальность и естественность. Терпели все. Семен — единственный рукастый мужик в деревне был. Да и зла вроде никакого не делает.
Друг его уехал, затосковал Сёма, к Ляльке на самогон пошел. Напился, вышел посреди деревни и давай орать про свою нормальность, ругаться на Кузьмича за то, что на край деревни поселил, правды требовать, признания.
Не понравилось все это бабам местным. И так мужиков в деревне мало, еще этот в непонятную лирику ударился. Не ровен час, сработает пропаганда, моду еще какую введет. Им что потом делать?
Собрались да закидали камнями Сёму. Бросили посередине деревни. Кузьмич в окно увидел, подошел, потрогал — размягчился Сёма от камней. Кузьмич из него мячик сшил, малым в футбол гонять. Сёма сам радел за естественность, за нормальность, а спорт дитям — нормально.
Не обидится.
Китаец
Двадцать лет уже зима. Никто не помнит, почему зимы стали долгие. Поговаривают, Погремуха деревню прокляла. Злая была баба. После того как Кузьмич с нее жира натопил, чтобы петли дверные смазать, все договорились больше не вспоминать ведьму.
Теперь зима двадцать лет.
Когда мороз крепчал настолько, что воздух осыпался бриллиантами замерзшей влаги, в деревню приходил Китаец.