Как же хочется его ранить. Увидеть его слабым, увидеть, как его надменное лицо искажается от боли, которая бьёт все границы его выносливости.
Конан что-то не нравится в этих мыслях. Но она не сразу понимает, что, а когда понимает, начинает ненавидеть его ещё сильнее. Она больше не желает ему смерти. Она желает, чтоб он страдал, — но это качественно иное. Это не хуже смерти. Смерть — это худшее, это ничто. Даже если единственная альтернатива ей — боль, то лучше боль.
Конан до сих пор не решила, верить ли в загробную жизнь. Однако если бы она действительно верила, то уже давно бы выбрала этот путь. Если бы только знала, что по нему можно добраться к Яхико.
И теперь Конан мысленно смягчает наказание, а она не должна. Будь ты проклят, Мадара. Ты должен умереть. Ты заставляешь страдать Нагато.
Он тянется к поле её туники на животе — но снимает только маленький бумажный листок, в который Конан мгновенно обращает одежду.
Потому что это противоречит её планам. Пусть ждёт. Он ещё недостаточно разогрет. Недостаточно, чтобы заставить его умереть стало легко.
Вдруг с ним что-то случается, он кидается вперёд, на Конан, и разрывает её тунику через распахнутую молнию декольте. В последний момент возникшие вместо ткани листы бумаги режут ему руки. Но поздно — Конан уже обнажена. Он хватает её под спину и, набрасываясь сверху, прижимает к себе, дыша так, что Конан словно обдувает ветром. Его изрезанные ладони пачкают ей спину кровью: горячо и мокро. Конан неприятно быть в его крови.
Он вжимает ей в спину свои твёрдые пальцы, словно пытаясь продавить насквозь — пройти насквозь. Конан холодеет, и тем более горячей кажется его рука, молниеносно скользящая по животу в трусы. Он хватает её там, заставляя чувствовать жар своей кожи, а Конан, зверея, расцарапывает ему ягодицы так, что гнутся ногти. Мадара не останавливается, и Конан понимает по недвусмысленно изменившемуся дыханию, что ему наконец-то очень больно — но это ни на что не влияет. Он её не отпустит, пока не возьмёт своё. А может, и потом не отпустит.
Конан бьётся в его руках, испытывая приступ клаустрофобии, раздирает ему зубами через водолазку плечо, но кровь всё не течёт, вместо неё ей рот забивает какая-то вязкая белая масса. Конан задыхается, пугается, шарахается от него с такой силой, что он её ненадолго выпускает. Видно, что он удерживается, чтобы не схватиться за плечо, морщится, — наконец-то, наконец-то она попала, куда нужно. Конан отплёвывается и хрипит:
— Что ты такое?
Он не собирается отвечать.
______________
Без нематериальности становится всё сложнее. Эта девчонка его выматывает и не собирается прекращать. Всё сильнее хочется ударить её наотмашь, но Обито боится не рассчитать. Что бы он ни говорил, она ему ещё нужна.
Он видит шаринганом каждое её движение: как только она попытается убить его, он узнает об этом. Но она не пытается. Обито уже изображал, что теряет голову, действовал развязно, но это не привело ни к чему.
Теперь ему уже интересно, как далеко она позволит ему зайти. У Обито ничего не было страшно давно, и он, в общем-то, не просто не против рискнуть, а даже за. Мало кому удаётся так сильно разогнать по нему кровь, чтобы она даже из берегов выходила, а он это позволял. Но он чувствует, что сейчас она стала чуть опаснее: из-за мутной ли головы Обито или потому что он её сильнее разозлил?
Шаринган считывает с её лица всё, не успевают дрогнуть её веки; Обито узнаёт о её чувствах раньше, чем она сама. И сейчас он замечает, что она уже не в силах даже пытаться скрывать страх. Запуганная, трепещущая самка, добыча, а не шиноби и союзник. И Обито, вопреки инстинктам, одолевает презрение.
У него никогда не было причин недооценивать куноичи, он лгал ей: он считал их равными. Потаскухи из публичных домов — другое, но женщины-шиноби не должны так сильно уступать ему.
Он садится рядом с ней на койку — Конан вздрагивает — однако он просто ждёт: даёт ей шанс выйти из этого недостойного состояния и овладеть собой и наблюдает за ней периферийным зрением. Иначе это не просто не интересно — это противно.
Проходит не больше нескольких мгновений, и она кладёт руку ему на спину — Обито усилием воли сдерживает нематериальность: его слово ему дорого. Что она сейчас будет делать — превратит руку в бумажное лезвие, но твёрдое как сталь, и пронзит сердце? Обито активирует мангёкё, готовясь: он успеет спастись, чуть только острое коснётся его кожи.
Но Конан просто держит руку на его спине, не ведя по ней в фальшивой ласке, — однако это всё равно выглядело бы как ласка, не будь её ладонь точно над сердцем.
Обито разворачивается под её рукой, и та теперь ложится ему на грудь.
Во взгляде Конан похоть, и Обито даже разрешает её ладоням скользить по нему, даже на миг прикрывает глаза, впитывая ощущения от этих странных опасных и неопасных прикосновений. Она действительно его хочет. Обито уже имел возможность оценить её силу воли — та не настолько крепка, чтобы заставить её гладить его вопреки отвращению.
Эта простая ласка делает с ним что-то странное, возвращает на много лет назад. Внутри начинает болеть. Обито стискивает кулаки, намереваясь это прервать, тем более что Конан теперь проникает снизу ему под водолазку. Она ощупывает центральный шрам до самого верха — интересно, что она предполагает на этот счёт, думает Обито. Затем её руки ищут на нём другие шрамы, но остаются ни с чем. Обито остывает, ему уже даже приятно, но мангёкё всё ещё наготове.
Есть в ней что-то, думает он. Какая-то женственность. Его сердце пусто и мертво, ей не тронуть его ни физически, и никак иначе. Это просто отвлечённые мысли.
Она ищет его слабое место, понимает он. И в Обито просыпается азарт.
У него нет слабых мест.
______________
Конан не может поверить, что он всё ещё поддаётся. Его выдержка её пугает. Неужели он думает, что она потеряла голову и действительно не причинит ему вреда?
Конан понимает, что сейчас она управляет процессом. Она сейчас может зайти как угодно далеко — перед его смертью, а он её не прервёт. Что ж, решает Конан. Чем в более унизительном состоянии он окажется в последние мгновения, тем лучше. Он пожалеет, что посмел так с ней обращаться.
Его временная покорность даже трогает её, Конан использует эти чувства, чтобы продлить своё терпение — чтобы раньше времени его не прикончить. Думала ли она когда-то, что вообще будет прикасаться к Мадаре, а тем более — вот так?
Он не Мадара, вспоминает она. И сейчас у неё есть время на размышления, пока он играет с судьбой, нежась под её смертоносными касаниями. Конан знает, что клан Учиха давно не существует, что — после смерти Итачи — выживших нет. Кроме него. Притвориться великим предком, потому что сам ничего из себя не представляешь, всего лишь осколок могущественного рода, — какой же он жалкий. Конан кривится. Её тут же обдаёт красным взглядом шарингана. Он начеку, она его бдительность не усыпила. И он не так слаб, как ей кажется. Может ли он действительно быть Мадарой и просто пытаться её запутать?
В сущности, какая разница. Это его последние минуты — вот что греет Конан.
Кажется, ему надоедает сидеть без дела, и его пальцы снова ложатся ей на промежность. Горячие, перебирают выбившиеся волоски. Конан пытается не противиться. Он хватает за полоску ткани прямо здесь и стягивает вниз — Конан поджимает колени. Он бросает это на полпути и возвращает руку туда, где она уже раздразнена. Его хватка смыкается на лобке, и средний палец уверенно проникает вглубь — он не может сдержать вздох, когда чувствует, что здесь позорно мокро.