Ник ничего не ответил. Он втянул носом воздух, пропитанный хлором и чем-то еще, свойственным только длинным больничным коридорам. Какое страшное место! Здесь легко потерять память, чувство времени, связь с реальностью. Даже картины с кремовыми пионами, развешанные вдоль стен навеивали апатичную тоску и сонливость. Предназначены для успокоения и расслабления, догадался Никита, но как удручающе действуют на здоровых людей. Или ему просто кажется, что он здоров.
Когда Игорь Владимирович остановился перед палатой с цифрой восемнадцать, написанной коричневой краской на грязно-белой двери, Ник внезапно растерял запасы бравады и напускной самоуверенности. После долгой бессонной ночи, он плохо соображал, и до сих пор не был уверен, что поступил верно, приехав сюда. Ему было очень страшно, и Ник не понимал, во что верить. Легко — сбежать и забыть, как страшный сон, но ... те тетради были исписаны его рукой. Почерк не подделаешь.
Доктор Степанов проницательно заглянул в глаза Скворцова. Конечно, он увидел панику, страх, сомнение. Абсолютно нормальная реакция на открывшиеся обстоятельства.
— Подождите, Игорь Владимирович. — прошептал Ник, когда доктор поднес к замку длинный ключ из связки. Степанов быстро одернул руку и выжидающе посмотрел на бывшего пациента.
— Она действительно убила брата ножницами? — вопрос прозвучал так тихо, что врач догадался о смысле сказанного по движению губ молодого человека.
— Одна из ее личностей. — спокойно сообщил Степанов. — Ты понимаешь, Никит, в этом и состоит твоя задача на сегодня — заставить личность, побуждающую Миру к насилию и грубости, уйти, и оставить ту, которая способна быть счастливой и радоваться жизни. Мирослава Казанцева не безнадежна, Ник. Тут может быть достаточно одного слова, жеста, события, чтобы изменить все. Помнишь, как я сказал, что надеялся выписать двоих?
— Да. Но вы не уточнили, что имели в виду.
— Сейчас я скажу. Я, как врач, имел доступ к твоим записям, изучал и анализировал их, сопоставлял с рассказами Миры и ее личностей о тебе, о вас. Не буду говорить много слов, думаю, что Диана Казанцева пояснила основные выводы, которые я озвучил ей ранее. Интереснее всего концовка. Меня впечатлил эпилог вашей истории. И хотя Сирена не выходит на связь со мной, а Маргарита отказывается говорить о ней, у меня создалось стойкое впечатление, что в самом конце три лика Мирославы сошлись в едином мнении и чувстве. Она дала тебе уйти, скажу больше — показала путь. Но странно и непонятно, почему сама не пошла за тобой?
— Она знала, что я не вспомню. — На Никиту внезапно снизошло озарение. Как будто другой человек ответил за него. Тот, кто помнил и знал Миру, тот, кто владел ответами на все вопросы. И здесь, рядом с ней.... ОН обретал силу.
— Слишком давно больна, чтобы не понимать, чем чревато мое пробуждение. — продолжил Ник. — Игорь Владимирович, я бы полмира отдал, чтобы вспомнить. Я читал собственные записи, словно роман, книгу, чей-то дневник. И все же я знаю, что все это было. Действительно было. Я не знаю, в каком из миров, в какой из фантазий или измерений, но в один миг наши души встретились в тонком пространстве, куда нет доступа зрячим и ограниченным разумом. Вы правильно сказали, точнее, сформулировали итоговый вопрос. Почему Мира не пошла со мной?
Ник взглянул в серьезные и мудрые глаза доктора.
— Я не звал ее, Игорь Владимирович. Мне кажется, что не звал. Я жил в той реальности, а эта была для меня сном.
— Что ты чувствуешь сейчас, Ник?
— Не знаю... — пробормотал Скворцов. Плечи понуро опустились. — В том мире я был богат и успешен, я обрел уверенность и одобрение отца. Здесь я никто. Переиграй мы все обратно, я бы предпочел остаться там. И есть опасение, что Мирослава думает так же. Я не помню ее лицо, не могу даже представить. И я боюсь. Я очень сильно трушу, Игорь Владимирович. Скажите, что я здесь делаю? Она — сумасшедшая девушка, убившая своего брата. Чем я могу помочь ей? И зачем мне это?
— Значит, нужно, раз ты здесь. — глубокомысленно заметил Степанов. Ник нервно усмехнулся сквозь сомкнутые бледные губы. Он отошел в сторону и кивнул доктору, разрешая, наконец, открыть палату. Сердце бешено забилось в груди, подобно раненой плененной птице, почуявшей свободу или скорую смерть.
— Не бойся, Ник. Она не опасна. Час назад Мирослава принимала лекарства, а сейчас, скорее всего, спит. Ты успеешь и разглядеть ее, и подготовиться к разговору. Разумеется, я буду присутствовать.