Ревность? Странное дело, ведь раньше я никогда не ревновал. Никого. Даже когда теперь уже бывшая жена рассказала мне, что её влечет к другому мужчине — без всяких романтических чувств, физически, — я лишь пожал плечами. Она сама мне позже рассказала, что у неё была кратковременная связь с этим человеком, и ничего даже отдалённо напоминающее ревность я не испытывал. Тогда мне казалось, что это вполне естественно и просто невозможно всю жизнь желать только одного человека… Развелись мы тоже совсем по другим, более прозаичным причинам.
Почему же сейчас от одной лишь мысли, что кто-то к ней прикасался, хотелось рвать на куски голыми руками любого, кто рискнул это сделать?!
— Лёш…
— Не сейчас, — резко отрезал я, едва услышал голос Милы. Я даже смотреть на неё не решался, чтобы не ляпнуть лишнего.
Остаток пути она больше не пыталась заговорить… Лишь когда дверь квартиры за нами закрылась, Мила снова сделала попытку:
— Лёш, я не хотела…
— Мне всё равно, что ты хотела, — процедил я сквозь зубы. Злился я куда больше на себя, чем на неё.
— Лёшенька, ну пожалуйста!
— В спальню, — скомандовал я.
Я был уверен, что там, за закрытой дверью спальни, всё это нелепое напряжение можно будет успокоить. Возможно глупо, но другого пути я не видел… Мила спешно скинула кеды и быстро посеменила в спальню. По всему её виду было понятно, что она старалась меня не раздражать еще больше. Там, уже у кровати, она остановилась и с широко распахнутыми глазами смотрела на меня, с испугом, словно ожидала приговора.
Почему-то это злило меня еще больше…
Развернув Милу спиной — слишком резко: она едва не потеряла равновесие, — я стянул с неё майку. Под ней ничего не было. Я физически ощутил, как выдыхаемый воздух стал горячей, как будто пепелящий меня изнутри огонь нашел возможность выхода. Этого было мало… Мила инстинктивно прикрыла грудь, обхватив себя руками.
Такой невинный жест, а едва нашедший выход огонь полыхнул с новой силой. Вытянув ремень из брюк, я схватил Милу за запястья, свел их за спиной и закрепил ремнём. Мила что-то проскулила, но я не слышал: кровь пульсировала в висках.
Опрокинув Милу на кровать, я расстегнул штаны, поставил Милу на колени и стянул — не без труда, — пресловутые шорты, которые мне весь вечер мозолили глаза… Вошел я в неё резко, одним рывком. Мила уткнулась лицом в подушку и, кажется, впилась в неё зубами. Быстрые размашистые движения, до предела глубокие толчки, но облегчение не наступало: напряжение в груди росло, мешая дышать.
Ухватив Милу за запутавшийся хвост, я потянул её на себя: она выгнулась и надрывисто заскулила — внутри неё стало невозможно узко. Сдернув ремень с её запястий, я отстранился, заставил Милу развернуться: она послушно спустилась с кровати на пол и открыла рот. Всего пара движений и я почувствовал, как острые ноготки впились в мою задницу… Только когда член перестал пульсировать, выплеснув всё скопившееся во мне напряжение, Мила отстранилась и облизала губы…
Я обессиленно опустился на пол…
В комнате было идеально тихо: я слышал тиканье часов в коридоре и дыхание Милы. Было безумно страшно… Я был уверен, что если посмотрю на неё, то встречу в её глазах злость. Обиду. Осуждение…
— Прости, — вдруг прошептала Мила едва слышно, обхватила меня руками и уткнулась носом в плечо.
Кажется, сердце в груди на секунду остановилось, а потом сделалo попытку выскочить наружу, застряв где-то в горле и лишив меня возможности выдавить из себя хоть слово.
С трудом оторвав Милу от себя — она вцепилась так, как будто это был вопрос жизни и смерти, — я смотрел на неё, пытаясь понять, за что именно извинялась она. Ведь извиняться было нужно мне. Это я вел себя как эгоистичный старый дурак, который не мог справиться с собственным не к месту разыгравшимся эго. А она…
— Прости, — повторила она. — Я…
Она нерешительно подалась вперед, словно боялась, что я остановлю её, осторожно коснулась поцелуем — легким, как внезапно ворвавшийся в комнату ветерок. Её губы касались моего лица — каждый миллиметр: мягко, трепетно, с надрывом… С каждым новым прикосновением становилось всё легче дышать.
— Тебе не за что просить прощения, — прошептал я, снова обретя возможность говорить.
— Не важно, — выдохнула Мила. — Я просто никогда… никогда больше не хочу видеть тебя таким.
Часть 9
Еще долго я пытался загладить вину… Позже, когда в моей голове наступило просветление, я пытался понять, что именно так заставило меня кипеть, но не нашёл ни одной очевидной причины.
Мила ни одним словом не упрекнула, и это делало угрызения совести только хуже… Всю неделю она ходила на учёбу в рубашке с длинным рукавом, скрывая тёмные синяки на запястьях. Передо мной тоже предпочитала не раздеваться, скрывая кровоподтёки на бедрах и талии. Если бы я мог что-то изменить, я бы сделал это. Всё что угодно. Но Мила только тепло улыбалась и целовала. Она даже говорить отказывалась о том, что случилось.