Я закатила глаза.
— И продолжай закатывать глаза, если хочешь, чтобы они остались в черепе, — продолжил папа.
— Мне двадцать шесть, а не двенадцать, — возразила я.
— Наш дом, наши правила, — сказал Роб, подражая маминому певучему голосу.
— Где ты не оплачиваешь ни одного гребаного счета, — добавила я, подражая папе.
Пару минут они смотрели на нашу перебранку со смехом, пока мама, наконец, не сказала:
— Ладно, мне это надоело. Пойдемте есть.
Мы сидели за кухонным столом и ели до отвала. У меня не было мыслей ни о Нью-Йорке, ни о фотографиях, ни о Дженсене. В течение нескольких часов меня окружал неистовый смех от архитектурных страшилок, с которыми имели дело папа и Роб.
— Когда Хуан Пабло возвращается из Бразилии? — спросила мама.
Роб улыбнулся.
— На следующей неделе.
— Он рассказал родителям? — спросил папа.
— Нет, — ответил Роб, отводя взгляд.
Это причиняло боль, словно происходило со мной. Я знала, как сильно все это влияет на моего брата, и мама продолжала сверлить его взглядом, поэтому я встала, чтобы убрать со стола.
— Я ходила на свидание с Дженсеном.
Вытаращив глаза, Роб посмотрел на меня.
— О боже, — пробормотал он и покачал головой, давая понять, что мне не стоило этого делать.
Я пожала плечами.
— Каким таким Дженсеном? Ты имеешь в виду того слюнтяя, который приезжал сюда и забирал тебя на своем мотоцикле? — спросил папа.
— Он не слюнтяй, — сказала я себе под нос, а потом добавила громче: — Мама написала ему письмо, попросив связаться со мной.
— Беттина, какого черта? — Сказал папа, переводя взгляд с нее на меня, будто у каждого из нас выросли рога.
Она пожала плечами.
— Милли не было в городе, и я не хотела, чтобы Мия была там совсем одна.
Папа покачал головой.
— Я бы полетел туда, если бы она чувствовала себя одинокой! Ей не нужно, чтобы этот слюнтяй составлял ей компанию!
— Перестань называть его так! — сказала я, хлопнув ладонями по столу.
— Вот кто он! — закричал папа. — В прошлый раз, когда он тебя бросил, ты была не в себе. Как давно вы «воссоединяетесь»? — пробурчал папа.
То, как он сжал обе руки в кулаки, отчего напрягались его большие бицепсы, заставило бы меня занервничать, если бы он не был моим отцом. Хорошо, что Дженсена нет в Санта-Барбаре.
— Недолго, — сказала я, наконец.
— Ты знал об этом, Роберт?
Роб кивнул.
— И ты не сказал мне? Мы видимся с тобой каждый чертов день! Как ты мог не рассказать об этом? — Он сделал паузу и посмотрел на меня. — Я ожидал от тебя большего, Мия. Ты поехала в Нью-Йорк за новыми возможностями, а в итоге увязла в прошлом?
Он покачал головой.
— Он хороший парень, Марк, — сказала мама.
— Ой, да ну нах*й!
— Марк!
Папа хлопнул рукой по столу.
— Где моя газета?
Мы с Робом посмотрели друг на друга, широко раскрыв глаза. Черт. Бл*дь. Черт.
— Он тебе не нравится, но ты читаешь его колонку?
— Он мне не нравится из-за моей дочери, особенно после того, что он сделал. Несмотря на это, он увлекательно пишет, и теперь, зная, что ты с ним встречалась, мне необходимо перечитать все заново!
Я сдержала смех, но внезапно громко рассмеялся Роб.
— Ну, мне он нравится, и я верю во второй шанс, — сказала мама. — Однако мне не нравится, что я не знала, насколько все серьезно. А Эстель знает? Что она сказала об этом?
— Это несерьезно. Ничего особенного. — Я сделала паузу. — Если честно, я еще не знаю, что между нами.
Я рассказала им практически обо всем, за исключением ссоры и секса. Папа закатил глаза, и все время издавал раздраженные звуки. Мама улыбалась, особенно когда я перешла к рассказу об Оливии. Она смеялась над статьями, в которых он описывал некоторые наши свидания. Папа качал головой в недоумении, потому что читал их и не мог поверить, что они обо мне. В итоге они оба были очень впечатлены наградой, которую он получил, и речью, которую он произнес.
— Этого недостаточно, чтобы стереть годы душевной боли. Я не хочу, чтобы ты с ним общалась, — строго сказал папа, когда я закончила.
Я рассмеялась, положив свою руку на его.
— Поживем, увидим, кроме того, он же не изменил мне. Мы не были вместе, когда это случилось.
— Ты страдала так, будто он тебе изменил, — сказал он.
Да. И до сих пор страдаю, потому что не знала, как бы чувствовала себя, если бы увидела его с другими женщинами. Я вспомнила, его слова в тот день, о том, как он чувствовал себя, видя меня с парнями, с которыми я встречалась после него. Я бы не смогла с этим справиться.
* * *
— Не могу поверить, что ты рассказала им о Дженсене только для того, чтобы спасти мою задницу, — сказал Роб позже, когда мы сидели перед телевизором в квартире, которую когда-то делили.
— Пустяки.
— Это было нечто, Мип. Меня достали постоянные разговоры о Хуане Пабло и о том, признался он или нет. Я устал слышать, думать и гадать об этом. Он не признается, потому что со мной что-то не так, и он стыдится меня. — Роб сделал паузу, поднял руку, когда я попыталась прервать его. — Я знаю, что дело не во мне. Знаю. И знаю, как трудно признаться в этом, даже когда ты уверен, что твоя семья знает и принимает тебя таким, какой ты есть. Но все же.
Я потянулась к его руке.
— Ты самый самоотверженный человек, которого я знаю. Я верю, что он справится, и у вас, ребята, все будет хорошо. Любовь всегда побеждает.
Он молчал, но сжимал мою руку, пока мы смотрели финал сезона «Игры престолов». Когда закончились титры и начался следующий сериал, мы долго смотрели друг на друга без слов.
Следующий час мы провели, обсуждая, что будет в последующих сериях.
Так как продолжения не было, нам пришлось импровизировать и придумывать собственные концовки. Когда мы закончили обсуждать сериалы и из тем остались только Дженсен и Хуан Пабло, мы сидели в тишине, держась за руки, подолгу глядя друг на друга и говоря мимикой.
«Все будет хорошо», — с полуулыбкой подумала я.
«Надеюсь», — так же безмолвно ответил он.
Это одна из многих вещей, которые мне нравились в общении с братом, — слова между нами были необязательны. Возможно, это была наша криптофазия (прим. пер.: криптофазия — непонятная для окружающих система общения между близнецами младенческого возраста). Возможно, это была родственная солидарность. Какой бы ни была причина, я была благодарна за невысказанные слова, особенно когда речь заходила об этих темах.
— Я очень устала, пойду спать, — наконец сказала я.
Напоследок сжав его руку, встала и направилась в комнату, в которой обычно спала, но теперь она была завалена коробками, хотя кровать осталась нетронутой. Я обернулась и посмотрела на брата: он откинул голову на спинку дивана, зарывшись рукой в светло-каштановые волосы. Даже сквозь закрытые глаза я видела его страдание. Оно отражалось в его насупленных бровях и обеспокоенно искривленных губах. Это расстроило меня, и мне захотелось, чтобы все печали покинули его.