Дело в том, что мое сердце было расколото на две части: моя семья и Дженсен с Оливией, и я не знала, какая из них разорвется первой. Единственное, что я знала наверняка, что оно точно разорвется.
С тех пор как я вернулась домой, я разговаривала с Дженсеном всего несколько раз, и половина из них — потому что Оливия спрашивала обо мне и умоляла его позвонить. В те дни, когда не слышала его голоса, я чувствовала себя неспокойно. Вначале я говорила себе, что это завершение, просто завершение. Когда завершение стало чем-то большим? Было ли оно когда-нибудь меньше того, во что превратилось?
— Кого ты пытаешься убедить? Меня или себя? — спросила Мария, когда я сказала ей, что работа в People — правильный шаг для меня.
Мария была подругой, которая взяла на себя управление моей фотостудией, когда я переехала в Нью-Йорк. В течение недели я просыпалась рано утром, чтобы поехать снимать моделей и актрис, украшавших страницы и некоторые обложки журнала. Чаще всего, придя с работы, я отправлялась на пляж и следовала за шумом волн. Это было то, чего, по моим словам, мне не хватало больше всего, верно? Я сидела, глядя на океан, казалось, целую вечность, пока урчание в животе не заставляло меня встать и уйти. Мария обычно закрывалась около восьми, и к тому времени я уже больше часа смотрела на голубое забвение. Как по часам, я заходила в кофейню на соседней улице, брала кофе и каждый вечер входила в двери галереи.
— Я никого не пытаюсь убедить, — сказала я в ответ на ее вопрос.
Я обвела взглядом галерею. Она выставила работы итальянских художников и местных скульпторов и каким-то образом нашла место для моих фотографий. Мне было приятно видеть, что, несмотря на переход к другим проектам, я не осталась в стороне.
Мария посмотрела на меня, облизывая губы, как делала, когда не покупалась на мои уверения.
— Ты же понимаешь, что влюблена в этого парня.
— Да.
Ее глаза расширились.
— Тогда в чем проблема?
— Ни в чем. Жизнь такая, понимаешь? Несправедливая и дерьмовая.
— Но это нечестно. Ты можешь вернуться в Нью-Йорк. Здесь тебя ничто не держит.
— Только работа. О которой я мечтала всю свою жизнь.
— Работа в журнале сплетен, — ошарашила она меня. — Твои работы висят на стенах Метрополитен-музея, а ты мечтаешь получить работу в журнале сплетен.
Я вздохнула.
— Я этого всегда хотела. Чтобы мои фотографии увидели, да еще и на обложке? Это оправданно.
— Мия, оправданно — это то, что приносит тебе радость. Оправданно — выставляться в престижной художественной галерее. Не понимаю, как работа на журнал сплетен соответствует твоей мечте. Что насчет фотокниги?
— Взгляни на Энни Лейбовиц (прим. пер.: Энни Лейбовиц считается одной из самых востребованных и талантливых женщин-фотографов современности, ее работы выставляются в галереях по всему миру и украшают обложки Vogue и Vanity Fair).
Мария бросила на меня косой взгляд.
— Ты издеваешься надо мной, да?
Я почувствовала, как дергаются уголки моих губ. Мы обе знали, что стать такой, как Энни маловероятно.
— Просто говорю, — сказала я, пожав плечами и сделав глоток латте.
Я обманывала ее. Я знала, что это так, но всякий раз, когда думала о последствиях переезда, вспоминала Эстель, Роберта, родителей, погоду, пляж, тот факт, что могу пользоваться своей машиной, когда, бл*дь, захочу, и привычную жизнь. Это были вещи, которые я любила в Санта-Барбаре и которые не могла получить в Нью-Йорке.
Но потом я подумала о Дженсене и Оливии, о том, как они приняли меня, словно бездомную кошку, окружив своей любовью и лаской. Я скучала по ним. Я так сильно скучала по ним, что каждый раз, когда думала о них, мое сердце разбивалось на крошечные кусочки, которые были слишком малы, чтобы собрать их обратно. Впрочем, Нью-Йорк был не так уж плох, если не считать погоды и перенаселенности. Я привыкла к общественному транспорту и не беспокоилась, что не смогу передвигаться на машине. Я всегда могла бы собраться с силами и сказать Жизель, что мне больше не нужна эта работа. Это может плохо отразиться на моем будущем, но после объяснения причины и рассказа о том, чем я хочу заниматься, о выставке своих фотографий в Метрополитен-музее, может быть, она не сильно разозлится на меня.
Когда я пришла к Эстель домой на обед, объяснила ей свою ситуацию, она не проронила ни слова, уставившись на меня. После нескольких мгновений молчания она продолжала пристально смотреть на меня. Я поняла, что ей будет трудно принять мое решение. Больше недели я размышляла об этом. В конце концов я смирилась с мыслью о переезде в Нью-Йорк навсегда, но мне все равно было грустно от мысли, что наши дети не будут расти вместе, как мы планировали.
— Я приняла решение, — сказала я.
— Вижу, — сказала она, наливая нам вина. — Хорошо, что Дженсен бывает здесь практически каждые выходные во время футбольного сезона, поэтому мы будем видеться достаточно часто.
Я улыбнулась грустной улыбкой, которая быстро сменилась слезами. Она подошла и села рядом со мной, обняв одной рукой.
— Все будет хорошо, Мип.
— Я знаю! Но наши дети не будут расти вместе, как мы планировали! Они не будут ходить в одну школу и трепаться о парнях. — Чем больше я говорила, тем сильнее плакала. — Боже, это так глупо! Я делаю то, что делает меня невероятно счастливой, и плачу из-за потенциальной дружбы наших детей и возможных сплетен.
И все же я плакала все сильнее, пока она обнимала меня. Затем, успокоившись, я вытерла слезы и увидела, что Эстель тоже плачет.
— Это, конечно, отстой, — сказала она, вытирая глаза. — Но... мы можем постоянно общаться по скайпу, и наши дети всегда будут в жизни друг друга.
Я посмотрела на нее.
— Как думаешь, я поступаю правильно?
— Это делает тебя счастливой?
Я вздохнула и с улыбкой кивнула.
— Ты испытываешь большее счастье, чем от работы своей мечты? — спросила она, тщательно выговаривая слова.
Я рассмеялась.
— Определенно счастливее, чем сейчас.
— Тогда сделай это, — сказала она, пожимая плечами. — Делай то, что заставляет тебя улыбаться.
Я шмыгнула носом.
— Ты такая отстойная.
— Я думала, тебе это нравится? — спросила она, смеясь над отвращением на моем лице.
— Нет. Мне нравится, когда ты предлагаешь повеселиться. Мне не нравится дерьмо про «улыбки».
Она рассмеялась и закатила глаза.
— Как скажешь, дурилка.
— Думаю, стоит позвонить Кэрол из Метрополитен-музея и узнать, есть ли у нее что-нибудь для меня.
— А как насчет фотографий, которые ты продала на выставке? У тебя должно быть припрятано немного денег.
Так и есть. Я сорвала куш на этой выставке, и, к моему большому удовольствию, музей предложил оставить мои работы. И все же эти бетонные джунгли ободрали меня как липку, прежде чем я смогла моргнуть.
— Да... но мне все равно нужен доход, и я не могу просто сидеть без дела. Ты же меня знаешь.