Говард пожал плечами.
– Планы у меня пока не определились. Мне не хочется вас затруднять…
От самой этой мысли дядюшка Рой отмахнулся.
– Вы этого мистера Джиммерса знаете? – спросил Говард, которому не терпелось о нем поговорить. – Боюсь, что я его не раскусил. Сильвия сказала, я был привязан к креслу?
– Джиммерс чудак. Мозги совсем набекрень, если понимаешь, о чем я. Вечно колесо изобретает. Он тебе рассказал про свой жестяной гараж?
– Немного, – неуверенно сказал Говард.
– Как тебе понравилась открывающаяся сама собой дверь? – Дядюшка Рой опять расплылся в улыбке.
Говард попытался сообразить, о чем речь, стараясь вспомнить в доме на утесах дверь, которая открывалась бы сама собой. Может, дядя говорит о двери гаража?
– Извините… – начал он, а потом сообразил, что тот говорит о двери своего дома, открывшейся всего пять минут назад. – Сдаюсь. Как вы это проделали?
Открыв холодильник, дядюшка Рой нагнулся, чтобы что-то оттуда достать – банку с замаринованными отрезанными пальцами, к примеру.
– Механика. И не будем больше про это. Тебя что, ничему в колледже не научили?
– Истории в основном. Немного литературе.
– Ни от той, ни от другой проку никакого. На хлеб ими не заработаешь. Ничего ведь не знаешь о магнетизме, а? «Страна, которая контролирует магнетизм, контролирует весь мир». Кто это сказал?
Говард снова покачал головой.
– Не знаю.
– Дайет Смит. Я думал, ты читал литературу. Сандвич?
– Нет, пожалуй. Но все равно спасибо. Я только что позавтракал.
– Надеюсь, не в закусочной Джерси?
– Нет, в гавани. В какой-то «Чаше».
– А, значит, в «Чаше и Англии». Владелец – мой друг. Недурно для завтрака. Но бросай эти закусочные. Там жарят на прошлогодней смазке. Мне там однажды дали тухлое яйцо вкрутую, я от него едва не помер. И место тоже неудачное. Не пройдет и года, как они разорятся, в точности как последние девять болванов, кто открывал там дело. Это же любому видно. Правильный выбор места превыше всего. – Дядюшка Рой плюхнул майонезу на два куска белого хлеба, наложил сверху шесть или восемь слоев нарезанной колбасы из упаковки. – Остренького? – спросил он, отворачивая крышку с банки соленого укропа.
Но в памяти Говарда почему-то были еще слишком свежи глазные яблоки.
– Нет, спасибо. Значит, вы все же выбираетесь в город?
– Для ленча еще слишком рано, хотя я живу без каких-то там распорядков, если ты понимаешь, о чем я. Но до четырех никакого спиртного. Нельзя, чтобы слабости тебя измотали. Их нужно держать в узде, под контролем. «Любое излишество несет в себе зародыш собственного разрушения». Зигмунд Фрейд это сказал – в минуту трезвости. Остальное, что он говорил, сплошь винные пары. Ты по психологии что-нибудь читал?
– Боюсь, немного.
– Вот и молодец. – Дядюшка вернулся в гостиную и с глубоким вздохом рухнул в кресло, словно с рассвета трудился и только сейчас решил передохнуть. Поношенный твидовый пиджак, бывший ему, возможно, когда-то впору, теперь сидел в обтяжку: пиджак сбился под мышками, а пуговицы – так просто оказались на противоположных полушариях живота. Еще на нем были хлопчатые брюки и потертые грошовые туфли, в которых под кожаные шнурки были заткнуты монетки по пени. Над бутербродом он трудился молча.
– Эй! – воскликнул, вспомнив вдруг, Говард. – Я наткнулся еще на одного вашего друга. В Альбионе. Подождите секундочку. – Он выскочил за дверь и поспешил к грузовичку. Разговор дядюшки Роя о трезвости напомнил ему про пиво, которое он охладил в прачечной самообслуживания. Достав из переносного холодильника упаковку, он закрыл дверь трейлера и вернулся в дом. – Подарок от Кола из бакалейной лавки в Альбионе. Он просил передать, чтобы вы как-нибудь к нему заглянули.
– Ах он старый конокрад, – покачиваясь от смеха, прокаркал дядюшка Рой. – Рассказывал преглупейшие шутки. – И подумав минуту, добавил: – Что получится, если скрестить обезьяну с норкой?
Говард покачал головой.
– Отличная шуба, только рукава слишком длинные. – Дядюшка Рой дважды хохотнул, с силой ударяя себя по коленям. Потом вдруг замолк, едва не подавившись бутербродом. – Пива? – предложил он, выхватывая из упаковки банку «Курс». Дернув за кольцо, он ее открыл и сделал предолгий глоток.
– Нет, спасибо, – отказался Говард. – У меня еще оладьи с кофе в горле стоят.
– Как я и говорил, обычно я до четырех не пью. Но ведь и дареному коню в зубы не смотрят. Неудачи приносит.
Говард согласился, что приносит. Дядя прикончил первую банку, согнул ее пополам, растоптал в лепешку на ковре и открыл вторую.
– Да, немало времени прошло, – сказал он наконец, приглаживая волосы, хотя они и так уже лежали прямо и ровно, зачесанные на макушку, где начинали редеть. Полнота придала ему веселый и добродушный вид человека не от мира сего, который прекрасно ему подходил.
Говард кивнул.
– Почти пятнадцать лет.
– Так много? Нет! Правда? Я всегда недоумевал насчет вас с Сильвией. Может, тогда что-то случилось? Может, поэтому ты и держался подальше?
– Нет, ничего особенного. – Он невольно покраснел. В конце концов, он же разговаривает с отцом Сильвии и собственным дядей в придачу. Не важно, что он думает о Сильвии, правда всегда выходит наружу. – Сами знаете, как это, – сказал он. – Четыре-пять тысяч миль все равно что миллион. Пишешь-пишешь, потом перестаешь. Честно говоря, оправданий нет, да и причины тоже. – Он неловко махнул рукой.
Дядюшка Рой и тетя Эдита поселились в Лос-Анджелесе после смерти отца Говарда. Говард и Сильвия тогда едва начали ходить и следующие восемнадцать лет жили на одной улице. Потом тетя с дядей переехали на север в Форт-Брэгг, где жизнь была дешевле и где, как любил говорить дядя, человек может «выдолбить себе нишу». Дядюшка Рой так и поступил, хотя, надо признать, ниша вышла довольно странной формы.
– Ну а вы как? – спросил Говард. – Как тетя Эдита?
– В добром здравии. – Дядюшка Рой ткнул большим пальцев в сторону двери. – Она сейчас в городе. Провиант закупает. Чертова корка, – сказал он, махнув над тарелкой недоеденным сандвичем. Он оторвал обе корки, спас прилипший к майонезу кусочек колбасы, потом подошел к входной двери, открыл ее и швырнул остатки на газон. – Белкам, – пояснил он. – Они корки любят.
Почти сразу же дверь снова открылась, и на пороге возникла тетя Эдита, неуверенно глядя поверх картонной коробки с продуктами.
– Это ты сейчас выбросил что-то на газон? – спросила она. Дядюшка Рой подмигнул Говарду.
– Наш мальчик, – сказал он, заталкивая смятую пивную банку под подушку кресла, кивая на банку, наполовину выпитую, потом снова подмигнул Говарду. Говард все понял и забрал ее как раз тогда, когда тетя Эдита повернулась закрыть дверь. Дядюшка Рой тайком подтолкнул упаковку ногой, так что она оказалась возле кресла Говарда, одновременно забирая картонку из рук жены, чтобы она могла обнять племянника.
– Только посмотрите на него! – воскликнула она, отступая на шаг.
Говард поставил пиво.
– Надо же, какой ты вымахал! Сколько в тебе росту?
– Шесть футов три, – сказал Говард.
– А я тебя помню вот таким. – Она подняла руку к поясу, потом покачала головой. – Но мяса ты не наел. Всегда был худышкой.
– Поели бы вы моей стряпни, тоже бы похудели, – улыбнулся Говард.
Дядюшка Рой удалился на кухню, где поставил картонку с продуктами на пластиковый стол. Потом прилежно взялся раскладывать по местам покупки.
– Остальное в машине, – сказала тетя Эдита и еще раз крепко обняла Говарда. – Пусть у нас Говард поготовит, Рой. Может, он сумеет нас кормить так, что мы оба похудеем.
– Давайте я принесу, что осталось в машине, – сказал Говард, желая помочь. Он снова вышел в садик, прошел мимо валяющихся в сорняках корок и увидел на подъездной дорожке семейный пикап. На заднем сиденье лежали еще две коробки, и он неловко поставил одну на другую.
Вдоль бока картонки, мимо батона скользнуло вниз несколько книжиц с талонами на льготную покупку товаров. Так вот до чего дошло, печально подумал он. И преисполнился решимости что-то сделать, добиться, чтобы дядюшка Рой помог ему вырвать у мистера Джиммерса рисунок. Прямо сегодня об этом и заговорит. Подхватив коробки и прижав их к боку одной рукой, он захлопнул дверцу и вернулся в дом. Тетя Эдита как раз поспешно выходила через заднюю дверь с сандвичем на тарелке. Говард был уверен, что дверь она закрыла слишком быстро, словно что-то скрывая.