Неспешно ковыляющий Пульче не выглядел ни опасным, ни угрожающим. Он выглядел дряхлым стариком, все кости в несоразмерном теле которого трещали, точно изъеденные подагрой. Пожалуй, самыми опасными его противниками и верно были шныряющие в развалинах мыши и ящерицы. Однако Лэйд, ощущая присохшую к губам улыбку, которая теперь ощущалась так, точно лоскут обоев, приставший к стене, пожалел о том, что не захватил с собой оружия.
Конечно, прогулочная трость, на которую он небрежно опирался, не была простым куском дерева, однако, определенно, сейчас он ощущал бы себя спокойнее, чувствуя вес пятизарядного револьвера системы Томаса в пиджачном кармане.
Решил произвести впечатление на Уилла. Тигр на арене цирка, засовывающий голову в распахнутую пасть дрессировщика…
- Мы все меняем имена, Пульче, - спокойно заметил он, - Когда-то и я звал тебя иначе. Пока Новый Бангор не даровал тебе россыпь новых имен, из которых ты был волен выбирать понравившееся.
Улыбка Пульче не была беззвучной, ее сопровождал негромкий треск, точно в его зубах застряла непережеванная кость, которую ему сперва пришлось выплюнуть.
- Между прочим, некоторые из них по-своему мелодичны. Стрикс[3]. Чумной Нахцерер[4]. Симфонаптера[5]… Не очень изысканно, но по-своему романтично. Знаешь, уже здесь, в чопорном Олд-Доноване, меня прозвали Мистер Браун[6], думаю, ты оценишь иронию. Впрочем, больше всего мне нравится то, как поименовали меня полли. Только вслушайся – По-хей-кай-ма-нга-Тамарики. Знаешь, как переводится? Ночной пожиратель детей, - Пульче захихикал и в этом скрипучем смехе угадывалась благодушная насмешка, - Ну не прекрасно ли? А ведь я редко высасывал детей, Тигр. Да, кровь у них сладкая, как херес, но всего пара пинт – лишь раздразнить аппетит…
- Поэтому ты и оказался здесь, верно? А вовсе не потому, что я решил запереть тебя в стеклянной банке. Ты стал слишком небрежен, слишком жаден, Пульче. И возможность клясть жизнь у тебя сохранилась только лишь потому, что твой приятель Тигр был достаточно расторопен, чтобы найти тебя, опередив на каких-нибудь полчаса идущую по твоему следу крысиную стаю.
Пульче резко мотнул головой. Голова его и прежде казалось большой, сейчас же, когда он приблизился футов на двадцать, впечатление это усилилось еще больше – казалось, будто голова хозяина дома обмотана полотенцем, как у страдающего мигренью.
- Я был молод! Я был сыт! Я бы разорвал этих крыс в ошметки и украсил их хвостами фонарные столбы!
Лэйд пожал плечами. Не самый удобный жест, когда приходится держать перед собой увесистый саквояж.
- Возможно, двух или трех. Может, полдюжины, - заметил он, - Но их было куда больше. Канцелярия и так непозволительно долго медлила, отыскивая твой след. Твои выходки разозлили ее – по-настоящему разозлили. Они настигли бы тебя. Здесь, в доках Лонг-Джона или в самых глухих уголках Скрэпси – не все ли равно? А после того, как настигли… Едва ли они поступили бы с тобой так, как я. Мы же знаем, что они делают со своей добычей, не так ли? Едва ли они стали бы запирать тебя в стеклянной банке и носить гостинцы. Я думаю… Я думаю, они бы нашли подходящую булавку – чертовски большую булавку – и пришпилили бы тебя к картонке, после чего, надо думать, водворили бы в коллекцию, висящую в кабинете полковника Уизерса. А может, залили бы тебя раскаленным воском, запечатав в бочке. Говорят, в подвалах Канцелярии есть целая кунсткамера, где стоят целые штабеля таких бочек…
Чем ближе подходил Пульче, с трудом переваливаясь с ноги на ногу, тем сильнее Лэйду хотелось поставить саквояж на землю, прямо в пыль, и медленно попятиться к выходу. Теперь, когда из разделяло самое большее пятнадцать футов, распоротая световыми пятнами темнота уже не могла служить достаточно надежным покровом, который мог бы скрыть несообразное и несимметричное тело хозяина дома, которое при ходьбе издавало негромкий шелест – так шелестят в спичечном коробке засохшие насекомые, забытые мальчишкой, невесомые хитиновые тельца, присыпанные серой, как порошок мертвых фей, пыльцой.