Безмозглый старый Тигр…
Лэйд сделал шаг назад, медленно поднимая трость. Даже с металлическим наконечником она едва ли походила на клинок, а против распластавшегося Пульче и вовсе выглядела не более опасной, чем зубочистка в клубном сэндвиче. Но никакого иного оружия у него не было.
В тусклых выпученных глазах чудовища медленно съежились зрачки, превращаясь из клякс в крошечные ртутные сферы.
- Будь я в своем обычном состоянии, не внял бы этому мудрому совету. Как ты верно заметил, я животное и, пребывая в голоде, впадаю в глухое уныние. Однако… Помнишь, я рассказывал о том, до чего тяжело сберечь кровь, этот драгоценный человеческий сок? Она недолговечна, капризна, быстро сворачивается, испаряя из себя ту силу, которая некогда была заключена. Раньше у меня не хватало терпения закончить свои опыты в этом направлении. Я всегда был слишком нетерпелив, слишком жаден… Но тут… - между костяными наростами жала впервые мелькнуло подобие языка, похожий на слизняка сизый отросток, усаженный крохотными миниатюрными иглами, загнутыми наподобие рыболовным крючкам, - Ты даровал мне возможность попрактиковаться, Тигр. И я практиковался, используя сохраненные вещества и реактивы. Это тоже был тяжелый и долгий труд. Мне удалось сохранить часть крови того бродяги. Не всю, но некоторое ее количество. Она была зловонной, от нее несло, как от помоев, но я растягивал ее несколько месяцев, не давая искре разума зачахнуть в теле голодного животного. И все это время тер цепь. И знаешь, что?
Лэйд сжал трость обеими руками, выставив перед собой, точно пику. Его поза была устойчива, ноги широко расставлены, локти напряжены, однако сам он отчего-то этой устойчивости не ощущал. Напротив, трухлявый пол под ногами поплыл, точно шаткая корабельная палуба, а где-то в низу живота болезненно надулся мочевой пузырь.
- Ты слишком долго рядился в тигриную шкуру, Лэйд, - скрежещущий голос Пульче на миг показался ему почти мягким, почти ласковым, - Ты забыл свои старые имена. Слишком долго был лавочником. Знаешь, мне кажется, твоя кровь будет жидкой и вонючей, как несвежее масло.
Звено цепи, которую сжимали когти Пульче, лопнуло, беззвучно рассыпавшись мелкими глиняными осколками.
***
Кажется, он не успел даже толком испугаться. Не было времени. Мышцы вдруг онемели, но не так, как немеют обычно перед схваткой, наливаясь силой и горячей кровью, а как-то болезненно, точно по ним пропустили слабый гальванический разряд, враз обессиливший их. Может, поэтому шаг в бок, который должен был увести его с линии атаки, высчитанный и гибкий, как у фехтовальщика, шаг, оказался коротким, порывистым и бесполезным.
Возможно, он и помог бы ему, нападай на него зверь, существо, чьи древние инстинкты следуют раз и навсегда заложенной программе, эффективной, но с трудом воспринимающей изменения в обстановке.
Но Пульче не был зверем. И атаковал он не как зверь.
Вместо того, чтобы ударить по кратчайшему пути, он резко метнулся в сторону, прижимаясь к самому полу, так, что осколками разлетелись гнилые обломки половиц. Вынуждая Лэйда резко поворачиваться вослед и терять равновесие.
Пульче ударил так, как ударило бы насекомое – стремительно, хищно, по несимметрично изломанной траектории, как ударил бы земляной паук или скорпион, одним порывистым хлестким движением.
Чертова огромная блоха… Хитроумное насекомое…
Лэйд успел повернуться, пусть и пожертвовав устойчивостью своей позиции, успел вскинуть руки, направляя тусклый стальной наконечник трости в то место на впалой груди Пульче, чем за потрескавшимися хитиновыми пластинами угадывалась небольшая впадина, не прикрытая броней, лишь слизкими серыми наростами. Удар этот, усиленный бедром и ногой, должен был быть силен – в достаточной мере, чтоб острие вонзилось в тушу не меньше чем на семь дюймов. Заранее заныли мышцы предплечий, готовясь мгновенно выдернуть перемазанное ихором древко из сопротивляющегося противника, напряглась спина…