Никто не осмеливался противоречить Бланш, постановившей, что дети могут войти в воду только через два часа после обеда. Она не уставала повторять, как опасно плавать сразу после еды. И они ждали, строя бесконечные замки из песка. Ожидание было таким утомительным… Но временами Бланш засыпала – сидя с открытым ртом в тени своего зонтика, утомленная жарой, в длинной полотняной юбке и кофте, с тапочками, полными песка, и с вязанием на коленях. В это время Соланж утоляла в городе свою покупательскую жажду. Она возвращалась в отель в середине дня с полными сумками подарков для всех членов семьи. Робер, сдвинув соломенную шляпу на затылок, с сигаретой «Gitane» во рту уходил назад в отель. И тогда Кларисс подавала детям знак, кивая в сторону бабушки. «Но нам осталось еще полчаса», – шепотом отвечал Антуан. И Кларисс улыбалась ему, словно сатана-искуситель: «Правда? Кто тебе такое сказал?» И они втроем крадучись направлялись к морю, оставляя Бланш похрапывать под своим зонтиком.
– У тебя сохранились ее фотографии? – спросил Антуан. – У меня есть, но очень мало.
– И у меня не много, – сказала Мелани.
– Это по меньшей мере странно.
– Да.
Какой-то малыш закричал совсем рядом с ними. Женщина с алым лицом требовала, чтобы он вылез из воды.
– Ее фотографий нет и в квартире на авеню Клебер.
– А та, на которой мы втроем в маленьком поезде, в Ботаническом саду? Куда она могла деться? И их свадебная фотография…
– Не помню, чтобы я их видела.
– Первая висела в прихожей, свадебная – в кабинете у папы. Но после смерти Кларисс они исчезли. Как и альбомы.
Куда могли подеваться все эти снимки? Что с ними сделал их отец? Не осталось ни одного свидетельства о том, что Кларисс десять лет жила на авеню Клебер, что там был ее дом.
Режин, их мачеха, наложила на все свою лапку – полностью сменила декор квартиры, стерев следы присутствия первой жены Франсуа Рея, Кларисс. Только теперь Антуан это осознал.
Когда ты обнимаешь меня, я спрашиваю себя: а была ли я когда-нибудь счастлива до встречи с тобой? Наверное, я чувствовала себя счастливой, во всяком случае таковой казалась, но все прожитое мной кажется теперь блеклым. А ведь я была очень жизнерадостным ребенком… Я уже вижу, как ты поднимаешь бровь, вижу твою ироничную улыбку. Я не обижаюсь, все равно эти строки будут уничтожены, разорваны, поэтому я могу писать, что хочу.
У меня сильный южный акцент, который терпеть не может семья моего мужа. Это безвкусно, по-плебейски. Я ведь не глупа, и ты это знаешь. Если бы не моя внешность, они никогда не приняли бы меня в семью. Они прощают мне мой акцент, потому что я прекрасно выгляжу в платье для коктейля. Потому что я привлекательна. Ты знаешь, я говорю это без бахвальства. Ребенок быстро осознает, симпатичный он или нет. Он ведь видит, как на него смотрят взрослые. Моя дочь тоже столкнется с этим. Ей всего шесть лет, она еще малышка, но я знаю, что она вырастет красавицей. Зачем я говорю тебе все это? Тебе, наверное, неинтересно, что я родилась на юге и говорю с акцентом, как все в тех местах. Ты любишь меня такой, какая я есть…
Глава 7
Они ужинали в розовой столовой. Антуан предпринял попытку заказать «их» столик, но полная дама-администратор ответила, что за этим столом обычно размещают большие семьи. Комната заполнилась детьми, семейными парами, стариками. Мелани и Антуан наблюдали за происходящим. Ничего не изменилось. Они оба улыбались, читая меню.
– А помнишь суфле с ликером «Grand Marnier»? – шепотом спросил Антуан. – Мы ели его всего один раз.
Мелани расхохоталась.
– Разве такое можно забыть?
В тот день официант с важным видом внес суфле. Люди за соседними столиками оборачивались, чтобы полюбоваться синевато-оранжевыми языками пламени. В комнате стало тихо. Перед детьми – Антуаном и Мелани – поставили тарелки. И все присутствующие ждали затаив дыхание…
– У нас была идеальная семья, – в голосе Мелани прозвучала ирония. – Идеальная во всех отношениях.
– Даже слишком, правда? – сказал Антуан.
Она кивнула.
– Да, до тошноты. А теперь возьмем твою семью. Это то, что я называю семьей настоящей: у каждого ребенка свой характер, свои настроения. Иногда они перегибают палку, но именно это мне в них и нравится.
Ему вдруг показалось, что еще секунда и его лицо сморщится в гримасе отчаяния. И он попытался улыбнуться.