После похорон мы возвращаемся в квартиру на авеню Жоржа Манделл, где в честь Бланш состоится прием. Несколько друзей Соланж уже здесь – та же банда элегантных богачей, которых я видел здесь в день смерти бабки. Соланж просит меня помочь ей перенести цветы в большую гостиную, специально открытую по такому случаю. Гаспар с несколькими помощниками принесли все необходимое для фуршета. Я смотрю, как Режин чьи щеки измазаны губной помадой, набрасывается на шампанское. Жозефин слишком занята беседой с краснолицым молодым человеком из хорошей семьи, чтобы это заметить.
Мы с Соланж остаемся в комнате вдвоем. Я помогаю ей искать вазы для лилий, которых становится все больше с каждым звонком в дверь. Цветов так много, что от их запаха становится дурно. Соланж всецело поглощена лилиями. Я спрашиваю у нее прямо:
– Ты помнишь некую Джун Эшби?
Ни один мускул не дрогнул на ее тщательно накрашенном лице.
– Очень смутно, – бормочет она.
– Американка, высокая, белокурая, у нее еще была художественная галерея в Нью-Йорке.
– Я что-то помню, но очень смутно.
Я смотрю на руки Соланж, порхающие над белыми лепестками. На ее пухлые пальцы с покрытыми красным лаком ногтями, унизанные кольцами. Она никогда не была хорошенькой, Соланж. И, должно быть, для нее было не слишком приятно иметь в невестках такую женщину, как Кларисс.
– Джун Эшби несколько лет подряд летом бывала в Нуармутье, в отеле «Saint-Pierre». Она жила там в одно время с нами. Ты не помнишь, они с нашей матерью дружили?
Наконец она переводит взгляд на меня. Но ее карие глаза остаются холодными.
– Не помню.
Входит слуга, неся на подносе стаканы. Я жду, когда он уйдет, и продолжаю:
– Помнишь ли ты что-нибудь, что связывало бы ее с моей матерью?
И снова ледяной взгляд.
– Ничего не помню. Не помню, чтобы они с твоей матерью были как-то связаны.
Бели она врет, то виртуозно. Соланж смотрит мне в глаза, не моргая, спокойно. Безмолвно она говорит мне: «Хватит вопросов!)»
Она выходит, унося с собой лилии, и спина ее кажется еще более прямой, чем обычно. Я возвращаюсь в большую гостиную. Здесь полно незнакомых мне людей, и все же я со всеми вежливо здороваюсь.
Лоране Дардель, которая в черном костюме выглядит лет на десять старше, украдкой протягивает мне конверт из крафт-бумаги. Медицинская карточка… Я говорю Лоране «спасибо» и кладу конверт в карман своего пальто, сгорая от желания тут же открыть его. Мелани издалека наблюдает за мной, и я чувствую себя виноватым. Скоро я расскажу ей все, что знаю: о Джун Эшби, о ее ссоре с Бланш, об отчетах детектива.
Я замечаю, что Астрид тоже внимательно смотрит на меня, без сомнения, спрашивая себя, почему я такой напряженный. Она утешает Марго, которой эти похороны напомнили о Полин.
Рядом появляется Арно. Он получил разрешение на время покинуть пансион, чтобы присутствовать на похоронах своей прабабушки. У него теперь более короткая стрижка, и он чисто выбрит.
– Привет, пап.
Арно хлопает меня по плечу, направляется к столу с печеньем и напитками и наливает себе фруктового сока. Мы очень долго не разговаривали друг с другом. Но теперь отношения как будто стали налаживаться. Мне кажется, что пребывание в пансионе с его четким распорядком дня, энергичной гигиеной и обязательными занятиями спортом пошло моему сыну на пользу. Астрид тоже так думает.
Арно склоняется ко мне и говорит шепотом:
– Марго мне все рассказала о фотографиях.
– О моей матери?
– Ага. Все мне объяснила. Ну, о письме из агентства и об остальном. Ничего себе новость!
– И что ты об этом думаешь?
Он широко улыбается.
– О том, что моя бабушка была лесбиянкой?
Я невольно тоже улыбаюсь.
– Ну, если подумать, это круто, – говорит Арно. – Хотя вряд ли дедушка считал так же.
– Конечно нет.
– Наверное, это страшный удар по мужской гордости, да? Представляешь, каково иметь жену, которая предпочитает женщин…
Для своих семнадцати лет он выдает весьма справедливые и проницательные суждения. Как бы я чувствовал себя, если бы узнал, что у Астрид роман с женщиной? Больнее удара по мужскому самолюбию не придумаешь. Без сомнения, супружеская измена сама по себе – штука пренеприятная, унизительная. Она заставляет мужчину усомниться в своей мужественности. Когда я вспоминаю волосатую задницу Сержа, двигающуюся на экране видеокамеры Астрид, я снова и снова думаю о том, что хуже этого ничего быть не может.