Тем временем прохладная рука мужа уверенно взяла её за острый подбородок, вынудив посмотреть прямо перед собой. В зеркальном отражении, рядом с её собственным, показалось треугольное лицо Джеймса. Такое же блекло-снежное, в рисунках веснушек на скулах и обрамлении рыжих волос. Они были похожи почти как брат и сестра. Люди говорили — на счастье, но вышло отчего-то иначе.
— Дорогая моя Джиллиан, скажи… — голос едва шелестел, и она была вынуждена прислушиваться к каждому неровному вздоху. — Могу ли я, вернувшись из очередной месячной командировки, надеяться провести вечер с любимой женой? Могу ли я, устав как собака, прийти домой и найти там горячий ужин?
— Не надо…
— Молчать!
Приказ был отдан неожиданным криком, ослушаться которого Джиллиан не смогла и инстинктивно сжалась. Военный до последнего атома в теле, муж знал всё о том, как подчинить, но ни разу до этого дня не использовал свою власть на ней. Так, неужели он тоже что-то почувствовал? Увидел… И теперь скрывал за широкой улыбкой и воскресным барбекю натянувшуюся струну брака, пока столь привычно сдерживаемые эмоции не прорвались наружу.
Но тут Джеймс провел длинным острым носом вдоль напряженной линии женской шеи, где под слоем тонального средства всё равно темнели осточертевшие веснушки, с шумом вдохнул аромат жены, и золотистые завитки у бледной кожи щекотно колыхнулись. Рыжие волосы мужа, что в отличие от кудрявой копны Джил были всегда столь раздражающе идеально уложены, мазнули по щеке, когда Джим оперся подбородком на узкое, слишком конопатое, по его мнению, плечо. Спину неприятно царапнуло нашивками с кителя.
— Я вошел в двери своего дома час назад. Шестьдесят минут, как нахожусь подле тебя, и ты даже не подумала спросить… Дьявол, Джиллиан! Нельзя же быть настолько бездушной сукой?
— Я… я… — Она быстро заморгала, а руки дрогнули, отчего в раковину полетели стеклянные баночки с кремами.
Неожиданно стало обидно, но вряд ли Джил могла бы сказать почему — от собственной вины или от слишком неожиданной грубости. Ведь одно дело слышать, как тебя называли завистники и конкуренты. Даже плюющихся ядом коллег можно было простить. Вряд ли понять, но уж простить-то точно. Ибо кому, как не ей знать, что в работе она слишком часто ходила за гранью любых моралей и норм. Но Джим… Господи, они же знали друг друга с детства! Он — старший товарищ, лучший друг, надежная опора, тот самый железобетонный тыл, первая любовь и единственный мужчина… Спокойный, серьезный, немного замкнутый и холодный, но всегда — всегда! — совершенно предсказуемый. Сын партнеров родителей, идеологически выверенный брак. Их поженили едва ли не в тот момент, когда Джиллиан сделала первый шаг под внимательным взглядом голубых, точно ледник, глаз О’Конноли. И никто из них даже не думал, что может быть как-то иначе. Но теперь всё катилось куда-то не туда.
Она повернулась и впервые за очень долгое время всмотрелась в лицо мужа, где в этот раз обычно почти прозрачные, рыжеватые ресницы казались неожиданно темными. Джеймс будто побледнел ещё больше и немного осунулся. Впрочем, чего ждать от человека, только сошедшего с рейса? Сколько же его не было дома? Недели три? Нет… больше месяца. Ещё опадали последние лоскуты осени, устилая задний двор ровным потоком из жёлтых листьев. Джим всё собирался их убрать, да так и не успел до отъезда.
Со вздохом Джил машинально, как делала все эти годы, пробежалась пальчиками по нашивкам, а затем поражённо замерла. Руки вернулись и снова взметнулись вверх, оцарапав подушечки об острые края звёздочек. Их было две, она точно знала. Уж это миссис О’Конноли помнила лучше, чем брачную ночь. Едва ли не последнюю, когда они ещё любили друг друга. «Господи, Джим, в какой момент я ошиблась?» Острый ноготок очертил контур третьей звезды.
— Заметила, наконец. — Муж прикрыл глаза и грустно усмехнулся.
— Прости меня! Боже… — Почувствовав себя последней дрянью, Джиллиан лихорадочно поцеловала плотно сжатые бесцветные губы и снова уставилась на выстроенные в ряд звёзды. — Как я могла пропустить? Господи! Когда… Когда это случилось? Ты ничего не говорил, мы же недавно созванивались. И даже не намекнул…
— Две недели назад. — Джеймс наклонился к зеркалу, пригладил растрепавшиеся тонкие пряди и немного горделиво одернул манжеты. Он казался слишком спокойным… — Но плевать. Хотел отметить сегодня с тобой, думал, чем не повод… Ах, хотя забудь. Тебе никогда не было дела.