Ну а утро принесло с собой бьющее сквозь шторы солнце, спокойный серебристый блеск Мичигана и шум кофемашины. Кажется, закрывать на замок приют для сирых и убогих имени его святейшества Бенджамина Рида никто пока не собирался.
[1] «Chicago» (That toddlin' town) — композиция Фреда Фишера
3.2
Наши дни
Вашингтон, округ Колумбия
Октябрь
10 дней до президентских выборов
Вечерний полумрак окутал резиденцию вице-президента, разбросав по углам тени и превратив в сказочных чудовищ витавшую в воздухе дымку. Сумерки дрожали на влажной асфальтовой дорожке отблесками фонарей за окном, куда вот уже полчаса бездумно пялилась Джил. Наверное, стоило зайти к Эми. Но было так страшно выдать дочери наполнившее до краев отчаяние, что приходилось отсиживаться по самым тёмным уголкам дома и безрезультатно пытаться взять себя в руки.
Тянуть дальше было нельзя. Короткое предупреждение Джима поставило точку, а значит, поблажек больше не будет. Она должна достать документы, которые лежали в столе на первом этаже этого дома. И Джиллиан даже знала, как выглядела проклятая тёмно-синяя папка с золотым оттиском герба. Бен убрал её в верхний ящик. Вот так просто. Не таясь. На глазах собственной жены, которой доверял больше, чем самому себе.
«Я могу помочь…»
В голове неожиданно всплыл разговор с Джеймсом, и Джил усмехнулась, прижавшись лбом к усыпанному осенними каплями стеклу. «Ничего ты не можешь, Джим! Единственное, что ты был способен сделать и не сделал — оставить нас, наконец-то, в покое. Забыть о существовании бывшей жены и навсегда раствориться где-нибудь в книжной пыли истории». А ведь Джил дала ему шанс. Прикрыв собственный позор великодушием, позволила жить и не вспоминать о том, что случилось.
Господи! Всё могло быть иначе! Бен нашел бы способ для мести, придумал бы повод или что-то ещё. Впрочем, какая теперь разница? Если не Джеймс, то появился бы кто-то другой — ещё менее честолюбивый, ещё более жестокий. Кто знает, быть может, именно благодаря О'Конноли фотографии до сих пор не опубликованы в каком-нибудь «Вашингтон Пост» или «Нью-Йорк Таймз». Забавно благодарить шантажиста, но вежливость требовала реверансов.
Джиллиан взглянула на подъехавшую к дому чёрную машину и стиснула тяжёлую портьеру, зажмурив болезненно воспалённые глаза. Она почти не спала сегодня, вдыхала запах Бена и отчаянно старалась не разреветься, пока муж пребывал где-то между живительным сном и смертельно усталым забытьем.
Дела президента Ван Берга шли всё хуже, чем вызывали ощутимые волнения среди народа и тревожное ожидание в Конгрессе. Белое здание Сената на Капитолийском Холме погрузилось в оцепенение, машинально проводило какие-то законы и вяло переругивалась в обязательных прениях. Джил посетила парочку заседаний, на которых согласно своим обязанностям председательствовал Бен, и мысли её были под стать атмосфере. Она не испытывала иллюзий и понимала, что случись скандал прямо сейчас, и их правительство рассыплется искрами праздничного фейерверка — ярко, красочно, шумно. Действительно, сложно было выбрать более удачное время для шантажа. Они с Беном повязаны с головы до пят, точно обмотанные пуповиной близнецы. Дёрнет один — не жить второму.
Тем временем из дома вышло несколько темных фигур, и Джиллиан отвернулась. Бен уезжал давать присягу временного Президента страны, а она шла воровать главный козырь в чужой игре. Что же, ожидание действительно закончилось.
Плотный ворс ковра скрадывал эхо, пока Джиллиан торопливо шагала к кабинету мужа и из последних сил старалась не оглядываться по сторонам. Она бывала здесь миллионы раз, знала каждый дюйм и нюанс запаха. Помнила, что от стола пахло сигаретами почему-то сильнее всего, а желтоватые стены до сих пор отдавали сыроватым душком извёстки. Дом не был старым, но его переделывали столько раз, что, кажется, он уже сам позабыл каков на самом деле.
Медная ручка под влажной ледяной ладонью поддалась привычно мягко, тихо щёлкнув язычком замка. Джил знала, что над правым плечом мигнула камера наблюдения, а ещё одна нагло пялилась в лоб, но включать свет всё равно было опасно. Притворив за собой дверь, она вошла в темный кабинет мужа, обошла вокруг тяжелого стола и замерла, заметив стоявшие в ряд фотографии в одинаково светлых рамках. Формальная традиция и банальная вежливость, которую Бен превратил едва ли не в культ собственной семьи.