— Пей, — сказал он, чуть приподнимая ее руку. — Потом можешь все рассказать. Можешь рассказать, как я способен тебе помочь.
Анна моргнула. Дональд протянул руку и поднес соломинку к ее губам. Губам, которые могли сказать ему что угодно, держать его в смятении, использовать его ради того, чтобы она ощущала себя менее одинокой. Он уже слышал достаточно ее вранья, ее фирменного яда. Подставить ей ухо — все равно, что подставить вену.
Губы Анны сомкнулись на соломинке, щеки втянулись. Столбик мерзкой зеленой жидкости пополз вверх.
— Такая горькая, — прошептала она после первого глотка.
— Шш-ш-ш… Пей. Тебе это нужно.
Она пила, а Дональд придерживал для нее термос. В паузах между глотками Анна говорила, что им надо выбраться отсюда, что здесь опасно. Он соглашался и направлял соломинку к ее губам. Опасностью здесь была она.
В термосе оставалось еще немного жидкости, когда она подняла на него удивленный взгляд.
— Почему я… такая сонная?
Анна медленно моргнула, борясь со смыкающимися веками.
— Потому что не следовало тащить меня сюда. Мы не были предназначены для такой жизни.
Анна медленно подняла руку и ухватилась за плечо Дональда. До нее начало доходить. Дональд сел на край капсулы и обнял ее за плечи. Когда она бессильно привалилась к нему, ему ярко вспомнилась ночь их первого поцелуя. Они учились в колледже, Анна выпила слишком много и заснула на диванчике в его комнате студенческого общежития, положив голову на плечо. И Дональд пролежал так всю ночь, чувствуя, как немеет рука, и слушая, как постепенно затихает шум вечеринки. Когда они наутро проснулись, Анна зашевелилась первой. Она улыбнулась, поблагодарила его, назвала ангелом-хранителем и поцеловала.
Казалось, произошло это несколько веков назад. Тысячелетий. Людям не положено жить так долго. Но звук дыхания Анны в ту ночь Дональд помнил столь же четко, словно это было вчера. И вспомнил их последнюю смену, как они лежали на койке и она спала, положив голову ему на грудь. И тут она сделала внезапный, трепетный вдох. Ее тело напряглось, холодные ногти впились ему в плечо. И Дональд держал ее, пока пальцы медленно расслаблялись, потому что Анна Турман сделала свой последний вздох.
Бункер № 17
2318 год
Год седьмой
С банками стало происходить что-то неладное. Джимми не сразу это понял. Несколько месяцев назад он заметил бурое пятнышко на банке со свеклой, но ничего плохого ему тогда в голову не пришло. Теперь такие пятна стали появляться и на других банках, все больше и больше. И содержимое некоторых банок на вкус чуть изменилось. Возможно, это ему лишь казалось, но расстройством желудка он начал страдать все чаще, из-за чего вонь в серверной стала просто ужасной. Ему уже не хотелось подходить к облюбованному для опорожнения желудка углу — мухи там развелись в сумасшедшем количестве, — что означало: заниматься этим придется все дальше от того места. А рано или поздно он загадит всю серверную, и мухи не смогут уничтожать его отходы быстрее, чем он их производит.
Он знал, что ему нужно выйти из серверной. В последнее время он не слышал никаких звуков за дверью, и никто уже не пытался подобрать код. Но помещение, которое он поначалу воспринимал как тюрьму, теперь казалось ему единственным безопасным местом. И сама мысль о том, чтобы покинуть его — чего ему когда-то так хотелось, — сейчас наполняла ужасом. Ему стала привычна лишь ежедневная знакомая рутина. И идея поступить как-то иначе казалась безумием.
Он отложил выход на два дня, сделав из подготовки новый «проект». Разобрал любимую винтовку, почистил ее, смазал и собрал. Была у него коробка со «счастливыми» патронами — их редко заклинивало, и они почти не давали осечек при игре «попади в банку», и потому он опустошил две обоймы и перезарядил их только этими, «магическими» патронами. Из запасного комбинезона он сделал рюкзак, связав рукава и штанины и затянув воротник. Молния спереди отлично застегивала и расстегивала рюкзак. Он положил в него две банки колбасного фарша, две банки ананасов и две с томатным соком. Он не собирался уходить надолго, но решил подстраховаться.
Похлопав по груди, он убедился, что ключ висит на шее. Он никогда его не снимал, но обрел привычку таким способом проверять, что ключ там. Фиолетовый синяк на грудине подсказывал, что делал он это слишком часто. В нагрудный карман положил вилку и ржавую отвертку, которой вскрывал банки. Ему уже давно требовалось отыскать консервный нож. И еще батареи для фонаря — в первую очередь. За прошедшие годы свет гас только дважды, но оба этих раза он просидел в темноте, объятый страхом. А частые проверки работоспособности фонаря все больше сажали батареи.