Ну вот, Вилли, уже три часа ночи, если судить по моим старым настольным часам в кожаном футляре. В окно библиотеки глядит ущербная луна, и пальцы онемели от писанины. Нога болит дьявольски. Меня ждут снотворное и постель. Боже, благослови барбитураты.
Позаботься о матери, если она доживет до глубокой старости: будь добр к ней, когда вернешься с войны достаточно сильным, чтобы вырваться из-под ее опеки. У нее много недостатков, но она добра, и она всегда по-настоящему любила нас с тобой…
У Вилли вырвались рыдания. Последние абзацы он дочитывал сквозь слезы:
…Думай обо мне и о том, кем бы я мог стать, Вилли, в те минуты, когда окажешься на жизненных распутьях. Ради меня, ради отца, который сворачивал не на те дороги, выбирай правильные, и пусть с тобой будет мое благословение и оправдание.
Я протягиваю тебе руку. Мы уже много, много лет не целовали друг друга. Я любил целовать тебя, когда ты был ребенком… Ты был такой симпатичный и послушный малыш, с прекрасными огромными глазами. Боже! Как давно это было. Прощай, сынок. Будь мужчиной.
Энсин Кейт встал, вытер глаза и помчался вниз по лестнице к телефону. Он опустил монету.
— Я хочу вызвать Соединенные Штаты…
— Простите. Частные переговоры только из центрального корпуса, с разрешения военного цензора. Неделя на выполнение заказа, — произнес голос с гавайским акцентом.
Вилли ринулся на базу, мечась от корпуса к корпусу, пока не разыскал телеграф. «ЧТО С ОТЦОМ?» — телеграфировал он, уплатив по срочному тарифу, и дал на телеграфе свой обратный адрес. Телеграф открывался в восемь утра, и ровно в восемь Вилли уже сидел на ступеньках и курил. Ответ пришел в одиннадцать тридцать.
«ОТЕЦ УМЕР ТРИ ДНЯ НАЗАД. ЕГО ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА БЫЛИ О ТОМ, ЧТО ОН ТЕБЯ ЛЮБИТ. ПОЖАЛУЙСТА НАПИШИ. МАМА»
Прямо с телеграфа Вилли пошел к капитану Мэтсону. Тот сердечно приветствовал его.
— Вы уже приступили к работе, Кейт?
— Сэр, я передумал, я хотел бы вылететь на «Кайн», если возможно.
Лицо капитана вытянулось.
— Вот как? А что произошло? Вам выдали сломанное шифровальное устройство?
— Нет, сэр.
— Но я уже доложил адмиралу, что вы остаетесь здесь. Он был очень доволен.
— Сэр, мне не хотелось бы воевать, играя на фортепиано для адмирала.
В глазах капитана появилось холодное, отчужденное выражение.
— В подразделении, куда вас назначили, работы хватает. Вы увидите, что служба на берегу столь же почетна, как и любая другая.
— Я не сомневаюсь, сэр…
— Вас назначили в офицерский резерв по вашей же просьбе.
— Да, сэр, я знаю, но…
— Приказ о вашем назначении уже подготовлен и отослан в Центральный штаб. Не вижу причин для изменения приказа. Ваша просьба отклонена.
Капитан надел очки и уткнулся в лежавшие перед ним бумаги.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Вилли и вышел.
Вилли остался в Пёрл-Харборе, расшифровывал донесения, в которых говорилось о крупных сражениях под Рендовой и Мундой, о победном ночном сражении у Велла Лавелла, о массированной подготовке к дальнейшим операциям. Часто он натыкался на название «Кайн» — корабль был в гуще всех событий. В Сицилии и Италии высадились союзники. Муссолини пал. А в это время Вилли играл для адмирала на рояле.
7. «Кайн»
Но горе утраты постепенно стихало, и Вилли начал нравиться Пёрл-Харбор. Работа шифровальщика была достаточно нудной, отнимала восемь часов в день и протекала в подземном бетонном бункере — тяготы службы несколько примирили его с совестью. Пару недель он избегал девочек и выпивки, но вскоре адмирал устроил еще одну вечеринку, Вилли напился, и через некоторое время все вернулось на круги своя. Гонолулу был полон легких удовольствий. Климат мягкий, солнце яркое, луна восхитительная, воздух напоен запахами цветущих растений. За исключением комендантского часа, затемнения и колючей проволоки вдоль пляжей, война ничем не давала себя знать. Вилли, став завсегдатаем многочисленных пикников, загорел и раздобрел.
Он продолжал писать страстные письма Мэй. Прежнее решение было забыто. Вилли решил, что Мэй еще достаточно молода, может потерять год или два. Возможно, он даже женится на ней, а может, и нет. Но их отношения — слишком ценный опыт, чтобы прекращать их вот так, сразу. К тому же письма от нее, длинные, нежные, ободряющие, и обычно с хорошими новостями, были ему нужны. Ей нравилось в колледже, хотя среди первокурсников она чувствовала себя бабушкой, писала она. Она получала хорошие отметки, и язык писем с каждым месяцем становился все богаче.