Письмо к Мэй он сочинял, укрывшись, как зверь в норе, в своей каморке на палубе, где в сумраке уединения мог с наслаждением предаться мечтам о будущем. После каждых нескольких строк он надолго задумывался, так что чернила на кончике пера успевали совсем высохнуть, а он все сидел, неподвижно уставившись в лист бумаги, давая волю буйным фантазиям.
Вдруг на страницу упала чья-то тень. Подняв глаза, он увидел стоявшего в дверном проеме Стилуэлла. На старшине были чистые, идеально выглаженные хлопчатобумажные брюки и до блеска начищенные ботинки, в которых бедняга сегодня утром предстал перед палубным судом незадолго до того, как пришла депеша.
— Что-нибудь случилось, Стилуэлл? — спросил Вилли с сочувствием.
Как вахтенный офицер, Вилли сам записал приговор Стилуэллу в судовой журнал: лишить на шесть месяцев увольнения на берег. Он с некоторым изумлением наблюдал за судебной церемонией, происходившей на юте: застывшие в торжественном строе испуганные правонарушители в новеньких, с иголочки, синих рабочих брюках, обвинители офицеры, вытянувшиеся по струнке напротив строя нарушителей, и спокойный, улыбающийся Квиг, принимающий из рук Пузана одну за другой папки с личными делами «преступников». Вся процедура свершения правосудия носила весьма странный характер. Насколько было известно Вилли, все правонарушители заносились в книгу дисциплинарных взысканий по приказу капитана Квига. Однако энсин Хардинг выносил обвинение Стилуэллу, хотя сам лично не видел, как тот читал во время вахты. А поскольку капитан Квиг самолично никогда никого не заносил в список провинившихся, а всегда обращался за этим к любому из оказавшихся поблизости офицеров со словами: «Я хочу, чтобы вы занесли его в список провинившихся», треугольник правосудия постоянно поддерживался в следующем составе: обвинитель, обвиняемый, судья. Согласно этикету судебной процедуры, Квиг каждый раз с интересом и удивлением выслушивал речь обвинителя, излагавшего состав «преступления», которое капитан сам же до этого определил. Понаблюдав немного за этой странной процедурой и кипя от негодования, Вилли пришел к выводу, что все это является грубым нарушением гражданских свобод, конституционных прав, закона о неприкосновенности личности, права государства и личности на частную собственность, иска о пересмотре решения суда и еще чего-то, о чем он имел уже весьма смутное представление, но соблюдение чего, безусловно, означало, что любой американец вправе рассчитывать на суд праведный и честный.
— Сэр, — обратился к нему Стилуэлл, — вы отвечаете за моральный и боевой дух экипажа, не так ли?
— Совершенно верно, — ответил Вилли. Он спрыгнул с койки на пол, отложил в сторону начатое письмо, плотно закрутил колпачок ручки и в результате всех этих действий мгновенно превратился из нетерпеливого возлюбленного в должностное лицо, находящееся при исполнении служебных обязанностей.
Ему нравился Стилуэлл. Есть такие молодые ребята, стройные, ладно скроенные, с чистым лицом, яркими глазами, густыми волосами и открытым, веселым взглядом. Они неизменно вызывают в нас добрые чувства и преображают все вокруг, где бы они ни появились, так радуют глаз лица хорошеньких девушек, когда первый утренний луч солнца заглянет в окно.
— Видите ли, сэр, — сказал Стилуэлл, — я к вам с просьбой.
— Выкладывайте.
Стилуэлл начал путаный, бессвязный рассказ, суть которого состояла в том, что в Айдахо у него жена и ребенок и что у него есть основания сомневаться в верности жены.
— Я хочу знать, сэр, означает ли наложенное на меня взыскание то, что я не смогу поехать домой в отпуск? Я не был дома два года, сэр.
— Я не думаю, Стилуэлл, во всяком случае, не могу себе представить, чтобы такое могло случиться. Любой, кто находился в районе военных действий столько, сколько находились вы, имеет право на отпуск, если только он не совершил убийства или еще чего-нибудь в этом роде.
— Так записано в инструкции, сэр, или это ваше мнение?
— Нет, это мое мнение. Но пока я не сказал вам ничего другого на этот счет, а я постараюсь все выяснить как можно скорее, вы можете полагаться на то, что я сказал, Стилуэлл.
— Я хочу знать, сэр, могу ли я, как и все остальные, написать домой, что скоро приеду?
Вилли прекрасно знал, что с этим вопросом Стилуэллу следует повременить, пока не удастся выяснить, что по этому поводу думает капитан. Но мольба, написанная на обращенном к нему лице, и желание Вилли хоть чем-то компенсировать свою недостаточную информированность, заставили его сказать: