И в эту минуту мне становится страшно: я не хочу помогать Леониде, я не готова помогать другим людям.
Узкие озёра — к вискам. Я плыву в них, как в несостоявшемся детстве.
Звонит телефон. Наверное, мама хочет узнать, сдала ли я экзамен? Я смотрю в озёра — под звон.
Когда замолкает звонок, Денис говорит:
— Но это ложь на всю жизнь. Я должен ей лгать?
— А моя жизнь — не ложь? Ведь это из-за тебя я собираюсь искалечить её, уйти из дома.
С последним словом я встаю. Сквозь водоросли продираюсь, преодолеваю воду Шушиного океана, бреду в свою комнату. Кажется, я говорю Денису — «уходи», «ты свободен». А может, и не говорю. Кажется, я раздвигаю воду и водоросли руками. Ложь погружает меня на дно. Я не желаю даже думать о Леониде. Я не желаю помогать ей. И мой Бог остался в Храме моего детства, потому что отец заставлял меня каяться Ему. Освободившись от власти отца, я освободилась и от Него. Хватаю воздух ртом. Щиплет глаза. Хлюпает во мне, как в болоте.
Бессонная ночь, путь во лжи… едва добредаю до своей кровати.
Звон колоколов. Пробуждение.
Узкие озёра.
— Ради Бога, прости меня. Я эгоист. Я не думал, что ты так всё чувствуешь… — Он топчется словами по моему пробуждению, гладит меня, как ребёнка, по голове.
Я отвожу его руки от себя.
Уходи, — хочу сказать я Денису. — Я не хочу лжи. Я не поеду помогать Леониде. Я не хочу ребёнка от тебя. Уходи.
Нет, я не говорю ему «женись на моей маме», но это подразумевается. Я так слаба, словно жертва уже принесена, и я уже отдала Денису мою маму.
Воздух.
Мы не замечаем воздуха, когда дышим им.
Месяц вдвоём с матерью… Я не объяснялась ей в любви. И не говорили мы друг другу красивых слов, а просто обе дышали. У мамы не было ни одного приступа астмы, хотя в этом городе очень душно летом.
Воздух.
Он незаметно, без скрипа, без смазки, проникает внутрь, и живёшь. Смеёшься, бежишь рядом по улице, крепко спишь, когда утром не надо сдавать экзамена.
Мама — мой воздух. И даже то, что нам мешают быть вдвоём, не отнимает у меня маму. Быстрый заговорщицкий взгляд — «ты так же думаешь?» или «чушь какая-то, нет?» — мне, улыбка — мне, «спокойной ночи», «с добрым утром» — мне.
Мне — стихи — под ночь, под сон:
— Я никуда не уйду. Если и ты и я знаем, что это во имя жизни, я согласен, это не ложь, это выход. — Денис целует меня в губы, а моё тело — не отзывается. Спит? Устало? Денис целует меня! Сколько лет я ждала… Денис — впереди, я — за ним. В гору, по степи.
Его руки… не жгут. Вата. Я хочу спать.
Из-под рук, из-под губ выныриваю к телефонному звонку.
— Мама, я сдала. Всё хорошо.
Голос — вспышка дня.
— Пожалуйста, Денис, уходи.
Я не спрашиваю его, где он остановился и есть ли ему где ночевать, мне всё равно.
— Ты хочешь спать. Перед экзаменом всегда ночь — бессонная. Сейчас реакция. Дай мне, пожалуйста, Витин телефон.
Я беру записную книжку, диктую ему номера Викторовой тётки и Вероники.
В борьбе с Денисом я проиграла Дениса, я опустошила себя, я заломила непомерную цену за то, чего нет.
— Я приду завтра утром, как только Мария Евсеевна уйдёт на работу.
— Не приходи. Ко мне не приходи. Я пошутила. Я передумала.
— Пожалуйста, ляг поспи. Всё решим завтра, пожалуйста.
Звонят колокола. Звонят настырно, громко, они зовут меня в Храм. Они навязывают мне Бога. И Бог приходит ко мне в сон — тот, которого я придумала себе в детстве. У него очень большие глаза — солнца, они истекают плавящимся огнём.
— Доченька, ты горишь! У тебя температура! Ты бредишь? — Я утыкаюсь в мамины шершавые, мозолистые руки, пахнущие пришкольным участком — землёй и травой. Они тоже жгут. — На-ка, выпей горячего с мёдом и микстуру. Это моя. Уже вечер. Может, поешь? Я сварила суп.