— Хочу есть. — Сказала таким тоном, каким говорят избалованные красавицы.
Она и есть избалованная красавица.
— Покормите меня, пожалуйста, — капризно говорит Валентина моему отцу.
И отец… поднимает голову. Бессмысленно смотрит на Валентину. Наконец на смену отрешённости является удивление.
— Ты откуда взялась? Что тут делаешь?
— Зашла поужинать. Гуляла, иду, думаю, почему бы не заглянуть? Я очень хочу есть. Пожалуйста, покормите меня.
— От меня ушла жена, — говорит отец. И кричит: — Никого я не любил, только её. Никто мне не нужен, только она. А она… бросила меня.
— Как я понимаю, она уехала не с мужчиной, а с вашей родной дочерью. Вполне естественно, что она боится за Полю… после такой травмы. Поля до сих пор не пришла в себя. Не думайте сейчас о дурном. Мария Евсеевна никогда не изменяла вам и не изменит, она — глубоко порядочный человек, она — редкий человек, она любит вас, она хочет помочь дочери.
Душ Валентининых слов действует — отец встаёт со стула, на котором просидел сутки, и — оглядывается.
— Врёшь ты всё. Смотри, голый дом, увезла цветы, увезла деревья.
— В другой город?! Она знает, вы заняты, вы можете забыть полить их. Что особенного, попросила подругу заботиться. Вы посмотрите на себя… с лица спали. Когда вы в последний раз ели?
— Знаешь что, посмотри ты, что у нас есть.
— Нет уж, лазить по чужим холодильникам…
Отец идёт к холодильнику сам. Достаёт тарелки с едой — дары Ангелины Сысоевны, аккуратно укутанные плёнкой.
В этот вечер Валентина не ушла домой. Она легла в моей комнате. Утром вышла, когда отец уже уходил на работу.
— Ты придёшь накормить меня обедом? — спросил он от двери.
— Я — вас? Почему? Где это видано, чтобы гостья кормила хозяина? Я не домработница, не уборщица, не служанка… — Валентина потянулась, демонстрируя свою великолепную фигуру.
Отец шагнул от двери к ней.
— Вы опоздаете на работу, — усмехнулась она. — Дверь я захлопну.
— Я дам тебе ключ…
— Не надо. Если я и загляну в гости, то только когда вы будете дома и когда на столе будет обед. — Она рассмеялась и закончила громко: — Вы опоздаете на работу, раз, я опоздаю на почту — мне надо отослать в институт документы, два, меня хватятся родители и найдут у вас, три.
— Они не знают, что ты у меня?
Валентина смеялась так заразительно, что и отец улыбнулся.
— Вы что? Может, вы думаете, они сами доставили меня сюда? Я у Сонюшки, понимаете? Поэтому мне сейчас нужно срочно сматываться к ней. Родители пробуждаются в восемь тридцать и сразу примутся звонить. Сейчас без семи минут восемь, у меня мало времени.
— Обед будет готов, обещаю, я жду тебя в три часа.
— Ну, если будет… — Валентина ослепила отца улыбкой, — может быть, и приду… или позвоню, я ещё подумаю.
Отец пошёл к двери и тут же вернулся:
— А куда ты собираешься поступать? Ты уедешь?
— Обязательно уеду. Поступать буду на химфак в столичный университет, вы, кажется, там учились?
— Как, ты уедешь?! А я?!
Валентина смеялась, закинув отягощённую косами голову.
— Какую судьбу вы предлагаете мне? Сидеть возле ваших колен и смотреть вам в руки: накормите вы меня или нет? Мне нужны моя профессия и мой кусок хлеба.
— Пожалуйста, прошу тебя, поступай в институт нашего райцентра, он всего в часе езды! Я буду приезжать за тобой.
— Вы опоздаете… вы уже опоздали. Обещаю сегодня документы не отправлять.
Когда отец ушёл, Валентина опустилась на стул, на котором он просидел больше суток.
Была ли она влюблена в моего отца? Она не знала. Увидела не блестящего, к какому привыкла за школьные годы, — небритого, жалкого. И именно его небритость и жалкость совершенно неожиданно добрались до самых чутких точек её доброты.
Её первая победа. Он встал и пошёл. Он очнулся.
Не признаваясь никому и прежде всего — самой себе, Валентина хотела быть актрисой.
Не то чтобы она играла каждую минуту своей жизни, нет, конечно, но ей нравилось засмеяться, когда хочется зареветь, начать учить уроки или мыть пол, когда хочется без сил повалиться на кровать…
По натуре робкая, готовая примириться с ситуацией, с обидой, она научила себя не примиряться.
«Почему вы несправедливо поставили ему (ей) «двойку»?» — Её трясло от страха — сейчас вызовут родителей, обвинят в наглости, а голос вскидывался гневом в защиту обиженного. Игра получалась сама собой и прежде всего с ней самой, с Валентиной. Игра рождала её другую, не знакомую ей самой, а потому — интересную.